В половине девятого Айвз сел в кеб и поехал в район Семидесятых улиц на западной стороне Манхэттена. Предъявив визитную карточку, он оказался в старомодном доме, куда никогда не залетал дух Фортуны, Удачи и Авантюры. На стенах висели гравюры Уистлера и еще одного художника, не помню имя, а также натюрморты с живыми виноградными гроздями и только что выплюнутыми арбузными семечками. То был подлинный семейный очаг. Для полноты впечатления в камине даже стояла бронзовая подставка для дров. На столе лежал сафьяновый альбом с серебряными уголками. На каминной полке громко тикали часы. Без пяти девять тиканье грозно усилилось. Косясь на воинственное устройство, Айвз вспомнил бабушкины часы, обладавшие точно таким же свойством.
А потом вниз спустилась Мэри Марсден. Ей было двадцать четыре года, остальное вообразите сами. Я подскажу одно: молодость, здоровье, простота, смелость и фиалковые глаза – все это красиво само по себе, и всем этим она обладала. И не только этим. Она подала Айвзу руку с сердечностью давнего друга.
– Вы не представляете, какое удовольствие мне доставляете, – произнесла она, – появляясь у нас примерно раз в три года.
Их беседа длилась полчаса. Пересказывать ее я не буду – если захотите, то сами найдете образцы в произведениях изящной словесности. По прошествии получаса Мэри произнесла:
– Нашли ли вы за границей то, что вам нужно?
– А что мне нужно? – переспросил Айвз.
– Вы всегда были не такой, как остальные. В детстве вы отказывались играть в мраморные шарики, бейсбол, вообще любые игры с правилами. Нырять вы соглашались только в местах, где глубина могла составлять и десять футов, и десять дюймов. Потом вы выросли, но остались прежним. Мы часто возвращаемся к теме ваших странностей.
– Наверное, я неисправим, – сознался Айвз. – Я борюсь с доктриной предопределенности, с тройным правилом, с законами гравитации, с налогообложением и всем прочим в этом же роде. Жизнь всегда казалась мне романом с продолжением, в котором очередному эпизоду предшествует краткое содержание последующих глав.
Мэри посмеялась и сказала:
– Боб Эймс рассказал мне об одном вашем странном поступке. Вы с ним ехали в поезде на юг. Неожиданно вы вышли на станции, на которой вовсе не собирались выходить, и только потому, что кондуктор повесил в конце вагона табличку с названием следующей остановки.
– Как же, помню, – подтвердил Айвз. – «Следующая станция» – это именно то, чего я всю жизнь избегаю.
– Знаю, – молвила Мэри. – Как это глупо! Надеюсь, за три года отсутствия вы не нашли того, чего не хотели найти, не вышли там, где не было никакой станции, и не стали жертвой непредвиденных происшествий.
– Перед отъездом у меня было одно желание, – признался Айвз.
Мэри заглянула ему в глаза и улыбнулась, как улыбаются воплощения совершенства.
– Я помню. Вам была нужна я. Вы отлично знаете, что могли добиться желаемого.
Вместо ответа Айвз обвел взглядом комнату. За три года в ней ровно ничего не изменилось. Он отлично помнил свои мысли трехлетней давности. Содержимое комнаты было таким же неизменным, как холмы за окнами. Перемен не произойдет и впредь, за исключением тех, что становятся неизбежным следствием времени и увядания. Так же будет лежать на краю стола альбом с серебряными уголками, так же будут висеть на стенах картины, кресла не сдвинутся с места, пока будет жив дом. Бронзовые подставки для дров в камине выглядели монументами порядку и стабильности. Повсюду бросались в глаза реликвии вековой старины, все еще находившие применение и не собиравшиеся ветшать. Человек, покидающий этот дом, мог не горевать, что не узнает его, когда вернется: он найдет то, что оставил, и оставит то, что найдет. Особа под вуалью, зовущаяся Удачей, никогда не посмеет постучаться в эти двери.
Перед ним сидела неотъемлемая частица этого дома – спокойная, нежная, верная женщина. От нее не приходилось ждать неожиданностей. Если провести с ней жизнь, то, даже когда она поседеет и покроется морщинами, перемена будет незаметной. Три года он ее не видел, а она его по-прежнему ждала – верная, как сам дом. Он не сомневался, что раньше она о нем мечтала. Уверенность, что так будет всегда, прогнала его отсюда три года назад.
– Скоро я выйду замуж, – сообщила ему Мэри.
В четверг вечером Форстер прибыл, как договаривались, в отель Айвза.
– Старина, – начал он с порога, – нам придется отложить ужин примерно на год: я уезжаю за границу. Пароход отплывает в четыре часа. Наш с вами разговор заставил меня принять ответственное решение.
Я совершу кругосветное путешествие, чтобы отделаться от кошмара, который нас гнетет, – страха перед уверенностью в будущем. Я совершил поступок, который отягощает мою совесть, однако знаю, что так будет лучше для нас обоих. Я написал даме, с которой был помолвлен, письмо, в котором все объяснил, изложил причины своего отъезда: я не скрыл от нее, что не создан для монотонности супружеского существования. Как по-вашему, я правильно поступаю?
