Час спустя я проходил мимо салуна и увидел, что у столика пьет пиво профессор ван Бум. Я знал его в Париже. «Вот он!» – сказал себе я. Он поклоняется Вагнеру, живет лимбургским сыром, пивом и кредитом; такой сопрет носки у кого угодно. Я проследил за ним до самого особняка полковника Сент-Витуса и, улучив момент, схватил его и сорвал носки с его ног. Вот они.
Исполненным драматизма жестом Тикток бросил на стол пару грязных носков, скрестил руки на груди и откинул голову.
С яростным криком кандидат от популистов вновь вскочил на ноги.
– Да черт подери! Я скажу то, что хочу! Я…
Двое других популистов, находящихся в комнате, взирали на него холодно и сурово.
– Это правда? – спросили они кандидата.
– Нет, Богом клянусь, что нет! – возопил он, указывая дрожащим пальцем на председателя демократов. – Вот стоит негодяй, состряпавший всю интригу от начала и до конца. Это – распроклятый, подлый политический трюк, затеянный того ради, чтобы наша партия потеряла голоса. Как далеко все зашло? – яростно осведомился кандидат, оборачиваясь к детективу.
– Во все газеты отослан мой письменный отчет об этом деле; «Стэйтсмен» напечатает его на будущей неделе, – благодушно сообщил Тикток.
– Все пропало! – воскликнули популисты, направляясь к двери.
– Ради всего святого, друзья мои, выслушайте меня! – взывал кандидат, устремляясь за ними. – Я клянусь небом, что отродясь не носил носков! Все это – гнусная предвыборная ложь!
Популисты повернулись спиной.
– Ущерб уже нанесен, – заявили они. – История стала достоянием масс. У вас еще есть время, не уронив достоинства, снять свою кандидатуру.
В номере остались только демократы и Тикток.
– Не сойти ли нам вниз выпить бутылку шампанского за счет финансового комитета? – предложил председатель исполнительного комитета, платформа № 2.
Кудряш-бродяга бочком двинулся к стойке, где была расставлена даровая закуска. Но, поймав на себе мимолетный взгляд трактирщика, он остановился и принял такой вид, словно только что пообедал в отеле Менгера и теперь дожидался здесь приятеля, обещавшего покатать его в собственном автомобиле. Артистические способности Кудряша вполне могли изобразить желаемый тип, но внешних данных несколько не хватало.
Трактирщик, как будто от нечего делать, начал ходить около прилавка, потом взглянул на потолок, словно обдумывая какую-то сложную проблему оштукатуривания, а затем устремился на Кудряша с такой внезапностью, что тот не успел даже дать никаких объяснений своему поведению. Неотразимо, но так спокойно, что с его стороны это казалось почти простой рассеянностью, виночерпий теснил Кудряша к двери и наконец вытолкнул его на улицу с небрежностью, почти переходившей в грусть. Таковы уже были приемы на Юго-Востоке.
Кудряш не торопясь поднялся с тротуара. К изгнавшему его человеку он не чувствовал ни злобы, ни раздражения. Пятнадцать лет бродяжества, составлявшие пять седьмых его двадцатидвухлетней жизни, закалили фибры его духа. Пращи и стрелы, метаемые злобной судьбой, расплющивались о панцирь его стальной гордости. Но с особенной покорностью терпел он поношения и обиды, чинимые трактирщиками. Согласно естественному течению событий они были его врагами; но часто, вопреки естественному ходу вещей, они оказывались его друзьями. Он должен был пользоваться случаем, чтобы поживиться от них, если можно. Но он еще не умел ценить как следует этих холодных, ленивых юго-восточных рыцарей кабацкой стойки, у которых были манеры графа Поутэкетского и которые, если они не одобряли вашего присутствия, выставляли вас с безмолвием и проворством шахматиста-автомата, двигающего пешку.
Кудряш стоял несколько минут на узкой, проросшей мескитной травой улице. Сан-Антонио смущал и беспокоил его. Уже три дня он был бесплатным гостем этого города, на улицы которого свалился из товарного вагона Великой Северной железной дороги, ибо Джонни, смазчик в Де-Муане, уверил его, что Сан-Антонио весь обсыпан манной небесной и что там даром дают обед и даром же угощают сливками и сахаром. Отчасти это соответствовало истине. Гостеприимства там было вволю – гостеприимства беззаботного, щедрого и беспорядочного. Но сам город тяготил Кудряша, привыкшего к шумным, деловым, упорядоченным центрам Севера и Востока. Здесь ему нередко швыряли доллар, но зато очень и очень часто доллар сопровождался добродушным пинком. Один раз банда веселящихся ковбоев накинула на него лассо на Военной площади, протащила его по черной земле и привела туалет Кудряша в такое состояние, что ни один порядочный мешок для тряпок не согласился бы принять его к себе. Извилистые, кривые, никуда не приводившие улицы озадачивали его. А кроме того, имелась маленькая, изогнутая, точно ухват, речонка, ползшая по самой середине города и перекрещенная сотней маленьких мостов, до такой степени одинаковых, что это било Кудряша по нервам. И только что виденный им трактирщик носил штиблеты номер девятый.
