Следуя своему носу, Кудряш направился вниз по первой попавшейся извилистой улице, куда его привели невменяемые ноги. У нижнего конца ее, на берегу змеившейся реки, он заметил в каменной стене открытые ворота какого-то здания. Во дворе виднелись костры и ряд низких деревянных навесов, пристроенных к трем сторонам стены. Он вошел. Под навесами лошади жевали овес и кукурузу. Вокруг стояло много фур и тележек с упряжью, небрежно брошенной на ваги и колеса. Кудряш сообразил, что это постоялый двор, какие частенько строятся купцами для их провинциальных друзей и клиентов. Кругом не видно было ни души. Очевидно, кучера всех этих экипажей рассыпались по городу, «чтобы повидать слона и послушать сову». По-видимому, те, что ушли последними, слишком торопились оказать свое покровительство местам радости и хорошего настроения и потому оставили большие деревянные ворота открытыми настежь.
Кудряш удовлетворил мучившие его голод анаконды и жажду верблюда и потому был не в таком настроении, не в таком состоянии, чтобы заняться исследованием. Чертя зигзаги, направился он к первому фургону, который различило его зрение в царившей под навесом полутьме. Это оказался парный фургон, крытый белым брезентом. Он был до половины завален беспорядочно набросанными мешками из-под шерсти, двумя-тремя кипами серых одеял и массой тюков, узлов и ящиков. Человек рассуждающий сразу сообразил бы, что груз этот предназначен для ранчо и завтра отправится на какую-нибудь дальнюю гасиенду. Но для сонных мозгов Кудряша все это обозначало лишь тепло, мягкую постель и защиту от холодной, влажной ночи.
После нескольких безуспешных попыток он наконец настолько преодолел тяготение, что вскарабкался по колесу и плюхнулся на самую лучшую и самую теплую постель, на какую только приходилось ему падать за долгое время. Затем он инстинктивно превратился в роющее животное и, подобно степной собаке, стал все глубже закапываться в мешки и одеяла, пока не укрылся от холода и не почувствовал себя так же уютно и удобно, как медведь в берлоге. Три последних ночи сон посещал Кудряша только случайными и холодными дозами. И потому теперь, когда Морфей соблаговолил нанести ему визит, Кудряш ухватился за этого почтенного мифологического джентльмена с такой силой, что можно было только удивляться, как это хоть кому-нибудь еще в сем мире удалось на минуту заснуть в эту ночь.
Шесть ковбоев ранчо Сиболо дожидались у двери кладовой. Их кони тут же щипали траву, стреноженные по техасскому способу. В Техасе лошадей, в сущности, совсем не стреноживают, а просто-напросто бросают поводья на землю, что является гораздо более верным способом удержать их поблизости (такова сила привычки и воображения), чем обычная комбинация из полудюймовой веревки и дубовой палки.
Эти охранители стад расхаживали вокруг, держа в руках коричневую папиросную бумагу и тихо, но неустанно проклинали Сэма Ревелля, эконома. Сэм стоял в дверях, пощелкивая красными резиновыми подтяжками на рукавах розовой мадрасской сорочки, и нежно глядел на свои желтые штиблеты – единственную пару желтых штиблет в радиусе сорока миль. Преступление его было немалое, и душой его в данную минуту поровну владели два одинаково сильных чувства – смиренное покаяние и восхищение перед красотой собственных одежд. Он молча терпел, пока наконец запас ругательств не истощился.
– Я был уверен, ребята, что под прилавком лежит еще ящик табаку, – объяснил он. – А оказалось, что это патроны.
– Можешь не сомневаться, что у тебя гаппендицит[76], – сказал Тупица Роджерс, загонщик из потреро[77] на Ларго Верде. – Жаль, что никого не случилось на месте, чтобы угостить тебя кончиком кнута в самую голову. Я девять миль проехал из-за этого табака. Прямо-таки неестественно и неприлично, что тебе позволено было жить на свете.
– Ребята курили рубленую шерсть пополам с сушеными мескитными листьями, когда я уехал, – со вздохом произнес Мустанг Тэйлор из лагеря у «Трех Вязов», по специальности объездчик лошадей. – Они будут ждать меня к девяти вечера. Будут сидеть с бумагой в руках, чтобы перед сном свернуть настоящую папироску. И мне придется им сказать, что этот красноглазый, овцеголовый, желтоногий сын коленкорового жеребца по имени Сэм Ревелль не имеет на руках табака.
Грегорио Фалькон, мексиканский вакеро[78] и лучший метатель лассо на сибольском ранчо, нахлобучил на чащу своих иссиня-черных локонов тяжелую, вышитую серебром соломенную шляпу и стал скрести в глубинах карманов, надеясь найти хоть несколько крошек драгоценной травы.
– Дон Самуэль, – сказал он укоризненно, сохраняя, однако, кастильскую вежливость, – извините меня. Говорят, что у кролика и овцы самые маленькие на свете sesos – по-вашему это, кажется, называется мозги? Не верьте этому, дон Самуэль. Самые маленькие, извините, мозги у тех людей, которые не держат табаку.
