Салун стоял на углу. Времени было восемь часов вечера. Прохожие, шедшие домой, и прохожие, шедшие из дома, толкали Кудряша, сталкиваясь с ним на узком каменном тротуаре. Между группой зданий на левой стороне виднелась расщелина, представлявшая, по-видимому, другую большую улицу. На ней царила темнота – светился только один огонек. Но раз там горел свет, очевидно, должны были быть и человеческие существа. А там, где оставались человеческие существа после наступления ночи, возможно, имелась пища и уж наверное имелась выпивка. И потому Кудряш тронулся по направлению к огоньку.
Иллюминация эта исходила из кафе Швегеля. На тротуаре перед самым кафе Кудряш подобрал старый конверт. Возможно, там чек на миллион долларов… Конверт был пуст; но все-таки странник наш прочел адрес – «Мистеру Отто Швегелю» и название города и штата. На штемпеле стояло «Детройт».
Кудряш вошел в салун. Теперь, когда на него падал свет, стало заметно, что он носит на себе печать многих лет бродяжнической жизни. Ему была совершенно чужда опрятность, которая отличает расчетливого и проницательного профессионального бродягу. Гардероб его состоял из брошенных за негодностью образцов полудюжины различных стилей и эпох. Штиблеты для его ног обеспечили совместные усилия двух фабрик. Глядя на него, вы смутно вспоминали мумии, восковые фигуры, русских политических эмигрантов и людей, затерянных на необитаемых островах. Лицо его почти до самых глаз заросло вьющейся каштановой бородой, которую он подрезал перочинным ножом и которая снискала ему его прозвище. Светло-голубые глаза, полные угрюмой злобы, страха, хитрости, нахальства и лести, свидетельствовали о том, как отчаянно приходилось изворачиваться его душе.
Салун был невелик, и в атмосфере его боролись за превосходство запахи мяса и спиртных напитков. Свинина и кислая капуста состязались с водородом и кислородом. За прилавком орудовал сам Швегель вместе с приказчиком, из раскрытых пор которого обильно струился пот. Покупателям подавали к пиву венские сосиски и кислую капусту. Кудряш подошел к самому концу стойки, глухо кашлянул и сообщил Швегелю, что он столяр из Детройта, оставшийся без работы.
Подобно тому, как ночь следует за днем, так и за этим заявлением последовал скунер[74] пива и закуска.
– Может быть, вы знавали в Детройте Генриха Штрауса? – спросил Швегель.
– Знал ли я Генриха Штрауса? – заговорил Кудряш с нежностью в голосе. – Могу только сказать, хозяин, что хотел бы я иметь по доллару за каждый роббер пинокля[75], в который, случалось, играли мы с Гейни в воскресные вечера!
Перед дипломатом появился еще скунер пива и другая тарелка сосисок. А затем Кудряш, знавший с точностью до одной драхмы пива, сколь долго можно продолжать подобную игру, тихонько исчез на бесприютную улицу.
Теперь-то начал он ощущать все неудобства этого каменного южного города. Здесь не было ни уличного веселья, ни блеска, ни музыки, которые в городах Севера обеспечивают развлечение даже беднейшим. Несмотря на ранний час, мрачные, выстроенные из плит дома уже заперли на замки и засовы, чтобы не проникла хмурая сырость ночи. Улицы казались простыми трещинами, и речной туман струился по ним серыми клубами. Проходя мимо, Кудряш слышал за занавешенными окнами звон монет, смех и музыку, доносившиеся из каждой щели в дереве и камне. Но все эти развлечения были узкоэгоистичны; пора общественного времяпрепровождения еще не наступила для Сан-Антонио.
Наконец Кудряш, бесцельно блуждая, обогнул острый угол другой затерявшейся в лабиринте улицы и наткнулся на шальную компанию скотоводов с дальних ранчо, бражничавших на открытом воздухе перед каким-то старым деревянным отелем. Один из этих обитателей овечьей страны, по-видимому великий кутила, только что подал мысль о всеобщем движении к стойке и, завидев Кудряша, впихнул его в салун вместе с остальным стадом, словно приблудшего козленка. Князья мяса и шерсти приветствовали его как новое зоологическое открытие и с гиканьем и криками старались подольше удержать Кудряша в своей среде, осыпая его комплиментами и нежностями алкогольного свойства.
Через час Кудряш уже плелся прочь из отеля, отпущенный на все четыре стороны своими ветреными друзьями, интерес которых к нему исчез так же быстро, как возник. Он был нагружен до краев алкогольным топливом и набит пищей, и единственная тревожная проблема заключалась теперь лишь в вопросе о крове и постели.
Начал идти мелкий холодный техасский дождь – это нескончаемое, ленивое, безостановочное падение водяных капель, приводившее в уныние людей и подымавшее пар с теплых камней улиц и домов. Так приходят обыкновенно ласковая весна и любезная осень, сопровождаемые то ледяными салютами, то прощаниями приходящей или уходящей зимы.
