– Ну, ребята, нечего жевать тряпку, – сказал невозмутимый Сэм, наклоняясь и отирая кончики штиблет красно-желтым платком. – Во вторник, когда Ранзе уезжал в Сан-Антонио, я наказал ему насчет табаку. Панчо вчера привел его верховую лошадь, а сам Ранзе приедет на фургоне. Грузу там не очень много – мешки, одеяла, гвозди, персиковые консервы и еще кое-что, чего у нас не хватало. Ранзе наверняка вернется сегодня. Встает он рано, гонит лошадей, как черт, и, наверное, около заката будет уж здесь.
– Какие у него лошади? – спросил Мустанг Тэйлор с некоторой надеждой в голосе.
– Серые, которых запрягают в тележку, – отвечал Сэм.
– Тогда я подожду немного, – согласился Мустанг. – Эти жеребцы бегут быстро, так и едят дорогу, точно скакун, когда его огреешь кнутом. А сейчас, пока нет ничего получше, откупорь-ка мне банку зеленых слив, Сэм.
– А мне – желтых, – приказал Тупица Роджерс. – Я тоже подожду.
Лишенные табака ковбои расселись поудобнее на лестнице кладовой. Сэм ушел внутрь помещения и маленьким топориком принялся сбивать крышки с консервных коробок.
Кладовая, большое белое деревянное здание, напоминавшее амбар, стояла в пятидесяти ярдах от дома. За ней начинались корали для лошадей, а еще дальше виднелись сараи для шерсти и крытые плетнем загоны для стрижки овец. На ранчо Сиболо разводили и рогатый скот и овец. Неподалеку от кладовой стояли крытые травой хижины мексиканцев, вассалов Сиболо.
Дом ранчо состоял из четырех больших комнат с оштукатуренными, сложенными из адобы стенами и из деревянной, в две комнаты, надстройки. Вокруг здания тянулась «галерея» футов двадцати в ширину. Дом был выстроен посредине рощицы из громадных ясеней и вязов, вблизи озера, длинного, не очень широкого, но зато страшно глубокого, в котором по вечерам большие выдры, наслаждаясь ванной, возились и ныряли с шумом гиппопотамов. На деревьях гирляндами и массивными серьгами висел меланхолический серый южный мох. Вообще, поместье Сиболо напоминало скорее Юг, чем Запад. Оно имело такой вид, как будто старый Киова[79] Трусдэлль целиком перенес его с равнин Миссисипи, когда он, в 1855 году, пришел в Техас с карабином под мышкой.
Однако, хотя Трусдэлль родового дома с собой и не принес, он принес такую часть семейного наследства, которая была прочнее камня и кирпича. Он принес с собой фамильную ссору Трусдэллей и Куртисов. И когда один из Куртисов купил ранчо Де-Лос-Ольмос, в шестнадцати милях от Сиболо, на заросших грушей равнинах и в чащах Юго-Запада наступило интересное время. В те дни Трусдэлль очищал заросли от волков, леопардов и пантер; между прочим, пали от его карабина и двое Куртисов. Со своей стороны, на отмели Сибольского озера он похоронил брата с всаженной в него Куртисовой пулей. А затем индейцы из Киовы сделали свой последний набег на ранчо, расположенные между Фрио и Рио-Гранде, и Трусдэлль, во главе своих ковбоев, начисто, до последнего храбреца, освободил от них землю. После этого наступило благополучие в виде растущих стад и расширяющихся земель. И наконец пришли дни старости и горечи, когда Трусдэлль, со своей гривой белых, словно цветы «испанского кинжала», волос и со своими хищными бледно-голубыми глазами, сидел в тенистой галерее Сибольского ранчо и рычал, словно пумы, которых он убивал когда-то. Старость он презирал, и горький привкус, отравивший его жизнь, проистекал не от нее. Горько было то, что его единственный сын Рэнсом хотел жениться на Куртис, последней оставшейся в живых юной представительнице враждебного дома.
Некоторое время у кладовой слышались только стук оловянных ложек, бульканье фруктового сока в горле у ковбоев, топот пасущихся пони да тягуче-грустная песенка Сэма. Сэм напевал ее, в двадцатый раз самодовольно причесывая щеткой свои каштановые волосы перед истрескавшимся зеркалом. Из двери кладовой можно было видеть неровный уклон тянущейся к югу степи с пятнами светло-зеленых волнистых мескитовых зарослей по низинам и почти черным низким кустарником по холмам. По мескитовым лужайкам вилась дорога, через пять миль соединявшаяся со старым правительственным трактом, ведшим в Сан-Антонио. Солнце стояло так низко, что самое незначительное возвышение бросало целые мили серой тени в золотисто-зеленое море света.
В этот вечер слух был острее, чем глаза.
Мексиканец поднял загорелый палец, чтобы остановить стук жестяных коробок.
– Один фургон, – сказал он, – переезжает через ручей Гондо. Я слышу колеса. Очень каменистое место этот Гондо.
– У вас хороший слух, Грегорио, – сказал Мустанг Тэйлор. – Я ничего не слышал, кроме птичьего чириканья в кустах да зефира, который носится как угорелый по мирной долине.
Через десять минут Тэйлор заметил:
– Теперь вижу пыль прямо над горизонтом степи.
– У вас очень хорошее зрение, сеньор, – отвечал Грегорио, улыбаясь.
