Ранзе видел, что нервы бродяги ходили ходуном, и послал одного из мексиканцев в дом за стаканом виски. Кудряш залпом проглотил его, и в глазах его показался на минуту благодарный блеск, столь же человеческий, как выражение глаз верного сеттера.
– Спасибо, хозяин, – сказал он спокойно.
– Вы на тридцать миль от железной дороги и на сорок миль от ближайшего салуна, – сказал Ранзе.
Кудряш бессильно откинулся на ступеньки.
– Раз уж вы здесь, – продолжал Ранзе, – идите за мной. Мы не можем вышвырнуть вас прямо в степь. Кролик и тот мог бы вас растерзать на куски.
Он провел Кудряша к большому сараю, где стояли экипажи, разложил там парусинный матрас и принес одеяла.
– Я не думаю, чтобы вы могли спать, – сказал Ранзе. – Вы ведь отдули ровно двадцать четыре часа. Я велю Педро принести вам кое-что поесть.
– Спать! – сказал Кудряш. – Да я могу спать неделю. Можете в гроб положить и забить крышку гвоздями.
Пятьдесят миль проехал в этот день Рансом Трусдэлль. И однако ему предстояло проехать еще. Вот как это случилось.
Старый Киова Трусдэлль сидел в большом плетеном кресле и читал при свете огромной керосиновой лампы. Ранзе положил у его локтя связку свежих городских газет.
– Приехал, Ранзе? – сказал старик, взглянув на него. Потом он продолжал: – Сын мой, я целый день думал о том деле, о котором мы говорили. Я хочу, чтобы ты опять повторил мне свои слова. Я жил для тебя. Я бился с волками, с индейцами и с еще худшими, чем индейцы, белыми, чтобы защитить тебя. Матери своей ты не помнишь. Я научил тебя стрелять без промаха, ездить без устали, жить без пятнышка. Потом я работал, чтобы накопить доллары, которые будут твоими. Ты будешь богатым человеком, Ранзе, когда я выйду в тираж. Я сделал тебя. Как самка леопарда вылизывает своих детенышей, так и я вылизывал тебя и готовил к жизни. Ты не принадлежишь себе – ты должен быть прежде всего Трусдэллем. Скажи же – намерен ли ты продолжать эти глупости с девушкой Куртисов?
– Я готов повторить свои слова, – произнес медленно Ранзе. – Я никогда не женюсь на Куртис – это так же верно, как то, что я – Трусдэлль и что ты – мой отец.
– Хорошо, мальчик, – сказал старый Киова. – А теперь иди-ка ужинать.
Ранзе пошел к кухне позади дома. Педро, повар-мексиканец, вскочил, чтобы принести кушанье, которое он держал теплым в печке.
– Только чашку кофе, больше ничего не надо, Педро, – сказал Ранзе и выпил кофе стоя.
Затем он добавил:
– На постели в сарае лежит бродяга. Дай ему что-нибудь поесть, сделай так, чтобы хватило на двоих.
Ранзе вышел и направился к мексиканским хижинам. К нему подбежал мальчик.
– Мануэль, можешь ты поймать для меня на лугу Ваминоса?
– Почему нет, сеньор? Всего два часа назад я видел его у самых ворот. На нем надет аркан.
– Добудь его и оседлай как можно скорее.
– Prontito, señor![83]
Вскоре Ранзе уже сидел верхом на Ваминосе. Он пригнулся к седлу, сжал ногами бока лошади и пустился галопом к востоку, мимо кладовой, где сидел Сэм, перебирая при лунном свете струны гитары.
Здесь необходимо посвятить несколько слов Ваминосу, доброму бурому коню. Мексиканцы, имеющие до сотни имен, чтобы обозначить цвет лошади, называли его «gruyo». Это значит, что жеребец имел мышино-грифельный окрас с буро-пегими крапинами. По всей спине от гривы до хвоста тянулась черная полоса. Он был двужильный и в один день мог отмахать столько миль, сколько не проехали бы земельные оценщики всего света, взятые вместе.
Отъехав восемь миль к востоку от Сибольского поместья, Ранзе перестал сжимать бока лошади, и Ваминос остановился под большим ратановым деревом. Желтые ратановые цветы источали аромат, который пристыдил бы розы Франции. При свете месяца земля казалась громадной вогнутой чашей с крышкой из хрустального неба. На лужайке прыгали и резвились, словно котята, пять кроликов. В восьми милях дальше к востоку сияла слабая звезда, как будто упавшая под самый горизонт. Ночные путники, часто определявшие по ней дорогу, знали, что это свет в ранчо Де-Лос-Ольмос.
Через десять минут Йенна Куртис подскакала к дереву на своем Танцоре. Влюбленные наклонились с седел и сердечно пожали друг другу руки.
– Я должен бы подъехать поближе к вашему дому, – сказал Ранзе. – Но вы мне все не позволяете…
Йенна рассмеялась, и при нежном лунном свете удалось различить ее крепкие белые зубы и бесстрашные глаза. В них не заметно было ни малейшей сентиментальности – несмотря на луну, запах ратановых цветов и восхитительную фигуру Ранзе Трусдэлля, возлюбленного. И все-таки она пришла сюда, за восемь миль от дома, чтобы встретить его.
– Сколько раз говорила я вам, Ранзе, – сказала она, – что я ваша только до полдороги! Всегда только до полдороги!
– Ну? – сказал вопросительно Ранзе.
