Лена приподняла крышку старого пустого ящика, в котором когда-то хранилась кукурузная мука, и достала листок бумаги и кусочек карандаша. Она собиралась писать письмо маме. Томми Райян должен был сдать его на почту у Баллингера. Томми исполнилось семнадцать; он работал на каменоломнях, каждую ночь ходил в отель Баллингера, где он квартировал, и дожидался теперь под окнами Лены, скрытый густыми тенями, чтобы она бросила ему письмо. Это был единственный способ послать письмо во Фредериксбург. Миссис Мэлони не любила, когда Лена писала письма.
Огарок свечи уже догорал; Лена поспешно обкусала дерево вокруг графитного стержня карандаша и начала писать. Вот письмо, которое она написала:
«Милая мама, мне так хочется повидать тебя. А также Гретель, Клауса, Генриха и маленького Адольфа. Я очень устала. Мне хочется тебя видеть. Сегодня миссис Мэлони отдула меня по щекам и не дала ужина. Это оттого, что я не могла принести сколько надо дров, потому что болела рука. Вчера она отняла мою книжку, «Волшебные сказки Гриммов», которую мне подарил дядя Лео. А это ведь никому не мешало, если я ее читала. Я стараюсь работать как могу, но уж очень много работы. Каждую ночь я читаю совсем понемножку. Милая мама, вот что я тебе скажу. Если вы завтра не пошлете за мной, чтобы взять меня домой, я пойду к омуту на реке и утоплюсь. Топиться нехорошо, я знаю, но мне хочется тебя повидать, а никого другого тут нет. Я очень устала, и Томми дожидается письма. Прости меня, если я это сделаю.
Твоя почтительная и любящая дочь
Томми добросовестно ждал, пока не будет кончено письмо, и, когда Лена выбросила его из окна, она видела, как он подобрал его и пустился вверх по крутому склону. Не раздеваясь, она задула огонь и свернулась калачиком на разостланном на полу матрасе.
В половине одиннадцатого старик Баллингер вышел из дома в одних чулках и, покуривая трубку, прислонился к калитке. Он посмотрел на большую дорогу, всю белую при лунном свете, и почесал щиколотку одной ноги большим пальцем другой. Уже пора было приехать фредериксбургской почте.
Старик Баллингер ждал недолго; через несколько минут он услышал резвый топот копыт маленьких черных мулов, ходивших в запряжке у Фрица, а еще через минуту рессорный, крытый брезентом фургон уже остановился перед калиткой. В лунном свете сверкнули огромные очки Фрица, и громовой его голос рявкнул приветствие почтмейстеру баллингеровского отеля. Почтальон соскочил на землю и разнуздал мулов: у Баллингера он всегда давал им овса.
Пока мулы кормились из своих торб, Баллингер вынес мешок с почтой и бросил его в фургон.
У Фрица Бергмана имелось три привязанности – или, лучше сказать, четыре, потому что каждого из пары его мулов приходилось считать индивидуально. Мулы эти были главным интересом и радостью его существования. Следующее за ними место занимал германский император и, наконец, Лена Гильдесмюллер.
– Не знаете ли, – сказал Фриц, когда уж он приготовился уезжать, – нет ли в мешке письма фрау Гильдесмюллер от маленькой Лены, что в каменоломнях? В последнем письме она писала, что уж начала прихварывать. Мать ее беспокоится и ждет другого письма.
– Да, – сказал старик Баллингер, – есть письмо для фрау Гельтерспельтер или для кого-то вроде этого. Его принес с собой Томми Райян. Вы говорите, что там работает ее дочка?
– В отеле, – проревел Фриц, подбирая вожжи. – Ей всего одиннадцать лет, а ростом не больше франкфуртской сосиски. И скряга же этот Питер Гильдесмюллер! Когда-нибудь я отделаю дубиной его дурацкую башку – так при всем народе и отделаю. Может быть, теперь Лена пишет, что ей лучше. Порадуется тогда ее маменька! Auf Wiedersehen[87], герр Баллингер! Смотрите, как бы не застудить ноги на холоду.
– До свиданья, Фриц, – сказал старик Баллингер. – Вам будет хорошо ехать – ночь свеженькая…
Маленькие черные мулы пустились спокойной рысью вверх по дороге. Временами слышно было, как Фриц своим громовым голосом посылает по их адресу слова ободрения и нежности.
Все эти мысли занимали голову почтаря, пока он не доехал до большого дубового леса, в восьми милях от баллингеровского отеля. Здесь размышления его были прерваны и рассеяны внезапным треском и блеском выстрелов и громкими криками, испускаемыми, казалось, целым племенем индейцев. Шайка несущихся галопом кентавров окружила почтовый фургон. Один из них наклонился над передним колесом, нацелился револьвером прямо в лицо кучеру и приказал ему остановиться. Остальные схватили за поводья Дондера и Блитцена.
– Donnerwetter![88] – заорал Фриц во всю мочь своего оглушающего голоса. – Was ist das?[89] Снимите руки с этих мулов! Мы есть почта Соединенных Штатов.
– Поворачивайся, немец! – протянул чей-то меланхолический голос. – Разве ты не видишь, что увяз? Поверни мулов, и марш из повозки!
