В течение недели вагон не спеша продвигался к теплу, его останавливали, задерживали, переводили на запасной путь – делали с ним все, что полагается делать с порожняком, но Цыпленок оставался ему верен и если покидал его, то лишь затем, чтобы утолить голод и жажду. Он знал, что так или иначе, но вагон доставит его в места, где много скота и солнца и откуда недалеко до конечной цели путешествия – города Сан-Антонио. В этом городе, так ему запомнилось, чудодейственный воздух и добрые, отзывчивые жители, включая барменов. Никогда они не выкинут вас на улицу пинком ноги, если вы задержитесь ненароком у прилавка с бесплатными закусками, а если вы стали слишком уж частым посетителем заведения, то в худшем случае просто отругают последними словами. Но и то без излишней горячности. И ругаются они так умело и так длительно, что за это время можно вполне насытиться закусками к выпивке.
А зима там не зима, а весна, и на городских площадях круглую ночь веселятся, играет музыка, и, за исключением редких дней, можно даже спать на открытом воздухе, в случае если под крышу нигде не пустят.
В Тексаркане его вагон прицепили к другому составу, и теперь они уже ехали без задержек, пересекли реку Колорадо в Остине, и до заветного Сан-Антонио оставалось совсем немного.
Когда товарняк прибыл в этот город, Цыпленок крепко спал. И минут через десять, когда поезд возобновил движение, он не проснулся. А поезд уходил все дальше – ему предстояло развести вагоны по разным местам, где будут грузить скот.
Цыпленок продолжал спать, а когда наконец проснулся, вагон стоял неподвижно, и сквозь щель виднелась ярко освещенная луной степь. Выбравшись наружу, он увидел, что вагон вместе с тремя другими брошен в совершенно безлюдном диком месте. Никого и ничего кругом. Он был совсем один в бескрайней прерии – как когда-то Робинзон на своем необитаемом острове.
Один, если не считать четырех вагонов и одного почтового столба, белевшего возле рельсов. Подойдя к нему, Цыпленок смог прочитать: «Сан-Антонио – 90». Столько же было и до Ларедо. Он находился почти в ста милях от ближайшего населенного пункта.
Его охватило чувство безотрадного одиночества. Жизнь уже не раз забрасывала его в разные места, и везде ему чего-то не хватало: в Бостоне – образования, в Чикаго – мужества, в Филадельфии – крыши над головой, в Нью-Йорке – дружеской поддержки, в Питсбурге – выпивки, но так одиноко, как сейчас, не было нигде.
И вдруг в напряженной тишине он услышал лошадиное ржание. Оно раздавалось откуда-то с востока, со стороны дороги, и он с опаской двинулся в том направлении. С опаской оттого, что боялся сейчас решительно всего в этой пустынной глуши: змей, крыс, бандитов, сороконожек, миражей, ковбоев, сомбреро, фанданго, тарантулов. О них обо всех ему приходилось читать в местных газетах. Огибая заросли огромных кактусов, грозно устремивших ввысь колючие пики, он испугался, услышав громкий лошадиный храп. Лошадь испугалась не меньше, но, отбежав на полсотни ярдов, снова принялась щипать траву. Цыпленок тоже успокоился: лошади были из тех живых существ, которые никакого опасения у него не вызывали: он рос на ферме, хорошо их знал и превосходно ездил верхом.
Он начал медленно приближаться к ней, ласково заговорил, и она совсем успокоилась. Он заметил, что от нее тянется по земле длинное лассо, потому что наступил на него, и в его голове сразу созрел план действий. Всего несколько минут понадобилось, чтобы превратить веревку в недоуздок, как это делают в Мексике, а еще через несколько минут он уже скакал на лошади, сам не зная куда, доверившись ей, потому что куда-то, где будет пища и вода, она его обязательно привезет. Так он сказал самому себе.
Бешеная скачка по залитой лунным светом прерии должна была бы доставить неизъяснимую радость даже такому ленивому существу, как Цыпленок, кто ненавидел любое резкое телодвижение, но никакого удовольствия он не получал. У него с похмелья болела голова, его мучила жажда, а еще угнетала мысль, что в том месте, куда его доставит лошадь, обстоятельства для него могут сложиться еще хуже, чем здесь, на безлюдье.
Он начинал понимать, что лошадь, в отличие от него, прекрасно знает, куда бежит, и неуклонно стремится к этой цели. Сначала она скакала прямо на восток, потом, когда стали все чаще встречаться холмы, пересохшие русла речек и колючие заросли, она уверенно сворачивала то в ту, то в другую сторону и, преодолевая все препятствия, ни минуты не колеблясь, продолжала путь. Наконец перед небольшим подъемом перешла на спокойный, размеренный шаг, и вскоре Цыпленок увидел совсем близко одиноко стоящее жилище, спрятавшееся за купой деревьев. Это был обмазанный глиной бревенчатый домик под камышовой крышей. За ним виднелся большой двор, окруженный изгородью.
Такие домики он видел раньше: они ставятся у входа на скотный двор. В лунном свете земля здесь, утоптанная тысячами копыт, казалась плоской и гладкой.
