На вид в мече Вильмёттена не было ничего необычного – бронзовая рукоять, серебряный клинок. Но когда бард поднял этот меч к небесам, по всей длине клинка вспыхнуло яркое пламя, словно кто-то ударил по лезвию кремнем. Этим мечом он убил дракона, одним взмахом отрубив все семь голов. Обладать этим мечом жаждали все в Ригорзаге и в землях за его пределами, но когда Вильмёттен отплыл в царство богов, меч был утерян.
У меня нет сверкающего меча, выкованного из кусочка ногтя Иштена, – только моя собственная неопробованная магия, а Кирай Сек наполнен тысячей драконов, и все они замаскированы под людей. Тем не менее я позволяю словам бесшумно прокручиваться в разуме, словно из них могу выковать себе оружие. Истории Вираг ни разу не утешали меня, когда я сидела у её очага, притянув колени к груди, страдая от усталости после всех её поручений, раздражённая под злобным взглядом Котолин. Но теперь, когда я нахожусь за столько миль от Кехси, знакомые слова облачают меня, словно боевая кольчуга, и это кажется подлой шуткой бога-трикстера: что я должна тосковать по утешению только тогда, когда оставила его. Тянусь к маминой косе, рыжей, как лисья шкура, и гладкой после стольких лет прикосновений. Интересно, а Гашпар сохранил какие-нибудь реликвии своей матери? И представится ли мне однажды возможность спросить его?
Подношу ладонь к губам, всё ещё припухшим от его прикосновений, а потом подгоняю лошадь, чтобы догнать его.
В двух милях от столицы небо уже не голубое.
Мы стоим на невысоком холме за пределами Кирай Сека, и ветер проносится мимо нас. Над городом сгущается масса клубящихся облаков, густых, низких, полных непролитого дождя. Из-за покрова туч Кирай Сек окутан сероватым полумраком, словно мутное отражение реального города, рябь на поверхности сумеречного озера. Мантия грозовых туч меня почти успокаивает. Может быть, хлынет ливень и смоет с улиц всех празднующих.
Если Гашпар и обращает особое внимание на нависшие тучи, он ничего не говорит. Позволяю своему взгляду скользнуть по горизонту – дворцовая колокольня, покатые крыши домов. Город обнесён земляным валом для защиты от осады, но даже издалека я вижу начало каменной стены вокруг старых деревянных заграждений, где-то выше, где-то ниже. Похоже, её начали строить недавно – возможно, на случай прихода мерзанской армии. Река Илет рассекает город пополам – яркая серебристо-голубая граница, отделяющая восток от запада.
Снаружи город окружают поля и огороды; квадраты жёлтой пшеницы чередуются с грядками зелёного с красным перца, и каждый перец сверкает рубиновым серпом. Длинная чёрная дорога пронзает пашни и упирается в главные городские ворота. И, конечно же, поскольку сегодня – праздник, тракт полон путников: набожные мужчины и женщины совершают паломничество пешком и верхом, тянутся в Кирай Сек, чтобы отдать дань памяти первому королю-патрифиду этого народа.
Смесь страха и гнева вскипает у меня в груди, обжигая, как боль в старой ране. Гашпар ведёт меня по тракту, и мы присоединяемся к толпе патрифидов, среди суматохи, возмущённых возгласов и тихих молитв. Их глаза блестят на грязных лицах, точно острия ножей, яркие и острые; взгляды устремлены к воротам и дворцу, цепляющемуся за старые деревянные стены. Кажется, никто из них не заметил, что к процессии присоединилась волчица.
– Ты определённо выбрала самое опасное время для прибытия в Кирай Сек, – тихо говорит Гашпар, и в его голосе я различаю сдерживаемое беспокойство. – Нет худшего дня для волчицы, когда патрифидское рвение в столице достигает своего апогея.
Я лишь смотрю на него, пока наши лошади пробираются сквозь толпу. Ярость, похороненная в глубине моих костей, вырвалась на поверхность, словно старый корабль, вытащенный со дна моря.
– Нет ни единого дня, когда волчице в столице было бы безопасно. Не забывай, изначально ты хотел привести меня сюда в качестве пленницы. На городских стенах ещё осталась кровь? Там, где ваш Святой Иштван выставлял свои трофеи.
Гашпар моргает; на его лице – тень бледного румянца.
– Я не знал, что эта история дошла до твоего селения.
– Конечно дошла, – мои четыре пальца сжимают поводья так сильно, что побелели костяшки. – Думаешь, мы просто сидим у костра, бездумно повторяя легенды о наших великих героях и богах? Каждый мальчик и каждая девочка в Кехси узнают эту историю ещё до того, как учатся говорить: о том, как король Иштван пригвоздил сердца и печень языческих вождей к воротам Кирай Сека. Как он с гордостью демонстрировал эти трофеи своим гостям с запада, дабы они увидели, каким святым стал Ригорзаг.
Гашпар многозначительно смотрит в сторону, но его руки тоже крепче сжимают поводья.
– Не нужно тебе было приходить сюда.
Я с ним не спорю. Мой разум – клубок грозовых туч, отражающих небо над головой. Возможно, вся суть бытия язычником – это страх, что тебе вырежут сердце или печень. В этом смысле я ничем не отличаюсь от других волчиц с их лёгкой магией и злобными улыбками, что бы там ни говорили Котолин или боги.
