– Сколько человек ты привела? – слышу хриплый голос.
– Сто пятьдесят три человека.
– Это больше, чем я ожидал.
– Семьдесят восемь воинов остались на дозоре.
– Умница.
Ёкнуло в сердце. Он реально видит меня насквозь? Потому что я слышу то, что очень хочу. Разворачиваюсь к нему лицом, забывая про бой.
– Вы хвалите меня, Милорд?
– Ты застала меня в момент слабости, такого больше не повторится, – он говорит сквозь улыбку, а я поворачиваюсь к нему спиной и включаюсь в битву.
– И всё же, я запомню, что вы однажды были мной довольны без «но»! – смеюсь и запрокидываю голову на его плечо, он делает движение мне навстречу, мы стоим облокотившись друг о друга спинами.
– Я не доволен, Алиса, я горжусь тобой.
Странный момент. Вопреки обстоятельствам, я чувствую себя мороженным, тающим на солнце, или сыром в микроволновке. Мы так близко, мне тепло, комфортно и безопасно, хоть я и на поле боя в разгар битвы.
– Что с защитой? – спрашиваю я.
– Пробита.
– Или снята…
Что это даёт? Это даёт уверенность в том, что предатель – не Матильда, потому что она на Западе. А ещё это подтверждает то, что она замешана, ведь она предусмотрительно покинула Мордвин до атаки. И ещё: в этой связке Сальтерс – не главный.
Он сказал «пробита». Это странно… эту защиту нельзя пробить, только снять изнутри, и кто-то, а Хранитель Цитадели это знает лучше всех, но всё же сказал «пробита». Что за бред?
Мы отвлекаемся друг от друга на оборону.
– Но вы же знали обо всём?
– Если б не знал, то не привёл бы сюда столько подмоги.
Осматриваю поле боя с каким-то удивлением. Подмоги действительно много, но откуда он понабрал этих, не побоюсь этого слова, бомжей? Это ведь не совсем то войско, что защищает столицу, а сборище таких же мародёров, как и от Ксенопореи. Всё это напоминает цирковое представление, но искать в этом смысл сейчас времени абсолютно нет!
Шквал заклинаний летят на отряд моих воинов, Винсент бежит в эту сторону и заслоняет сторонников грудью, а заклинания разбиваются о его защиту, но он сжимает зубы от напряжения.
В это время меня зажимают в круг врагина адских гончих. Я защищаюсь, но получаю небольшую рану на спине. С тех пор как я вступила в битву, прошло больше полутора часов, и, если быть честной – я устала. Моя рука немеет, я почти ничего ей не чувствую, а цвет у неё отвратительный, даже жутко.
Винсент, который в битве держится уже порядка восьми часов, приближается снося магией гончих и их всадников.
– Враги не заканчиваются, – говорю ему, – Надо защитную стену, Милорд.
– Не стену, а две. Между ними их зажать и сжечь.
План у него готов. Мне даже жутковато сегодня от всего, что вокруг происходит, оттого, как хладнокровно мыслит на два шага вперёд мой Хозяин. Я почему-то не хочу складывать все детали воедино, чтобы полноценно увидеть картину, поэтому смотрю лишь в его глаза:
– И как это сделать?
– Дальнюю я уже поставил, но не закрыл – это сделаешь ты. Я пока воздвигну внутреннюю, потом буду держать её, ты выводи наших из этого месива и по команде я закрою. Сжечь внутреннее поле можешь либо ты, либо я, без разницы. Ясно?
– У меня осталось больше сил, давайте я поставлю внутреннюю? Только скажите, как…
– Алиса, приказы начальства не обсуждаются, – он сдержано улыбнулся, – Позволь мне думать, а сама выполняй.
– Так точно.
– Знаешь, как закрыть щит?
– Очень приблизительно…
– Правило «frigore sanguis» – основа любого щита. Знаю, ты латынь почему-то не любишь…
– Правило «холодной крови», я понимаю о чём вы. Всё получится.
Гениально. Я бы в жизни не догадалась о кольце из двух защитных куполов. И когда он всё успел?
Странный момент. Настоящий. На притворство нет времени, ситуация оголяет, расставляет по местам важное и неважное. И важно сейчас то, что мы оба здесь, мы живы. Всё прочее где-то в миллионах мгновений за бортом, и мне жаль времени, потраченного на что-то кроме. И потому смотрю на Винсента, но и он на меня. А я не смущаюсь, не отвожу взгляд, не делаю вид, что случайно поймала его в фокус – нет, не случайно.
С его обветренных губ слетает тяжёлое дыхание, будто клубы дыма. Поза уставшего крушителя судеб, меч крепко зажат в жилистой ладони, сплошь в засохшей почти чёрной крови – чужой или своей. Сколько мы так стоим?
Видимо я слишком долго смотрю на него, потому что он всматривается сверху вниз мне в глаза – мутно, жарко, решительно. Он так дорог мне, такой, какой есть… И даже если это рабские оковы так действуют, мне без разницы, просто хочу вот так смотреть на него не отрываясь.
– Что происходит? – шепчу я одурманено, еле двигая губами.
– Волшебство. – отвечает так же тихо, хрипло.
