– Вы сказали, – боязливо начал я, – что это болото смирное, значит, никто никогда в нем не тонул?
– Деревенские говаривали, что потонула как-то раз корова тут, Жданка. Да только вот не ушла она под трясину, а это, стало быть, и не утонула вовсе. Околела рогатулечка просто, цельную ночь провела в холодной воде. А морду она над болотом держала, жить хотела…
– И что, это самое страшное, что рассказывают?
– А тебе что, страстей не хватает? – ухмыльнулся Федор Ильич, потирая колени. – Была одна легенда, да уж это и впрямь байки сельчан.
– А что за легенда?
Федор Ильич внимательно меня оглядел, откашлялся в кулак, глотнул еще душистого чаю и принялся излагать:
– Мамастара[2] моя еще говаривала, я тогда совсем малой был. Жил тут мужик, Митрофан вроде как звали. Один-одинешенек, ну вот прям как я. – Федор Ильич смачно откусил от ломтя хлеба, а я слушал, приоткрыв рот. – Хмурый был, да не от хорошей жизни все. Жена у него померла совсем молодой, а второй раз он так и не женился. Детей Господь не дал, в общем, не жизнь, а одно название… Поселился он отшельником в этой самой избушке. Да не пучь глаза, – хмыкнул он, – эта хата не одну сотню лет стоит. Неужто ты думал, что я – единственный ее жилец?
Волосы на руках вздыбились, хотя история только начиналась и ничего ужасного, кроме грустной судьбы несчастного Митрофана и того, что он жил в том же доме, что и Федор Ильич, я еще не услышал. Мурашки пробежали по спине, я поежился.
– Ага, – буркнул Федор Ильич, – так о чем это я? А, ну да… Жил он, стало быть, тута. Подальше от народу хотел быть, чтобы только он и его печаль существовали в этом месте. Но дом-то находится не так уж далеко от другого жилья, повадились детишки лазить на его территорию. Кто мед с пасеки крал, и пчелы из-за того гибли, кто гнезда вороньи ворошил и птенцов губил, кто просто пакостил от скуки. В общем, не давали мужику жить спокойно.
Федор Ильич встал, взял горячий чайник и заботливо подлил мне кипятка в кружку. Я достаточно наелся, но терпкий мед вызвал жажду, вторая кружка чая пришлась очень кстати.
– Однажды детвора сговорилась и задумала разыграть ворчливого старика. Устроили ловушку: кто-то притворился приманкой, кто-то нападал, в глаза чего-то набрызгали бедолаге и загнали Митрофана глубоко в заросли, где топь была непредсказуемая… И не видел его никто с тех пор. Говорили, засосало мужика. А куда еще мог деться?
– Это ужасная история, – проглотив застрявший в горле ком, проговорил я.
– Ужасная, – согласился Федор Ильич, – и на этом не заканчивается. – Он сделал очередной глоток чая, убедился, что я внимательно слушаю, и продолжил: – Какое-то время спустя все забыли о детской шалости, которая обернулась трагедией. Родители перестали читать нравоучения отпрыскам, убедив себя в том, что не их чадо было причастно к гибели человека, властям в то время вообще до стариков никакого дела не было. В общем, забыли и забыли. Все бы так и жили, как раньше, будто ничего не произошло, да только молодые девы начали пропадать.
– Пропадать?!
– Ага, будто уводил их кто из дома. Родители проливали слезы по дочерям, молодые мужья надрывали глотки, выкликая жен. Да только толку во всем этом не было. Девы пропадали с концами.
– И что же с ними случалось? Неужели так же тонули в болоте?
– А ты смышленый. Говорят, дух Митрофана до сих пор живет в этом болоте и зазывает красавиц в свои топи. Будто он при жизни не нашел себе вторую жену, деток не нажил, вот и бесится теперича, уже когда помер. Люди уверяют, будто в полночь можно увидеть, как сгубленные души утопленниц тянут свои белые ручки из трясины, поют могильную песнь и молят о спасении.
Дрожь прошла по всему телу, затылок укололо едким страхом. Нигде я не испытывал это неприятное чувство так часто, как в Вороньем Гнезде. Меня и раньше можно было напугать историей про Митрофана и погубленных красавиц, а теперь я и вовсе испытывал дикий ужас, – стоило только подумать, что такое возможно.
– Но это всего лишь легенды, хлопчик, байки таких же старых ворчунов, как я. Их рассказывают детям, чтобы не пакостили и не издевались над пожилыми людьми. – Федор Ильич засунул руку в нагрудный карман пиджака, вытянул оттуда папиросу и закурил. Я инстинктивно поморщился от мерзкого дыма, но из уважения к новому знакомому промолчал. – Но иногда, как я уже говорил, от одиночества начинаешь слышать и видеть лишнее… Бывает время, когда я почти готов поверить во все эти жуткие истории.
– А их много? – взволнованно спросил я.
– Уж не одна, поверь… Но не все в один день. – Федор Ильич поднял руку, предупреждая вопросы. – Я не могу нянчиться с тобой столько времени.
– Я могу прийти к вам в следующий раз?
– В следующий раз? – Брови старика удивленно взметнулись вверх. – Коли есть такое желание… приходи.
