Курточка, курточка… Подобную курточку таскал когда-то и сам Георгий, да и кто же из детишек семидесятых мог похвалиться другими? В такой вот фуфайке бегали по подвалам, лазали по крышам, забирались в пустые дома, шастали заброшенными тоннелями под площадями. А когда съехали в новостройки – была в биографии антиквара и такая страница, – сооружали из бесхозных досок плоты и путешествовали на них по вечным исполинским лужам среди кранов и труб. Или прыгали с сарая в стекловату. Или прятались под вонючими бетонными лестницами и жевали гудрон… Куда же девалась та курточка? И где он, кто с радостью её носил?
Дождь за стеклом тем временем перестал. В прояснившемся окне сделалось заметно, как раскачиваются на проводах светильники и знаки, – ветер вырос; на поворотах ощутимо вело. Под шквальными порывами мотались могучие кроны за обочиной, грозили выгнуться жестяные щиты, дрожали хлипкие будочки на остановках. Близился шторм, и правильным было бы сейчас укрыться где-то от греха подальше.
Укрываться тем не менее не тянуло. Выбор шёл между плутанием по боковым аллеям в поисках верхнего шоссе и разворотом через разделительную в сторону Питера. Первое мнилось долгим, второе – запоздалым. Впрочем, вот на этом участке перед пляжем есть заметный карман, а разметка куда-то смылась вся. До залива ни деревьев, ни скверно приколоченных загородок. Можно бы и переждать.
Георгий сбавил ход и до упора выкрутил руль. Панорама перед капотом плавно мазнула по горизонтали, и, описав полукруг, машина точно причалила к бетонному краю кармана. Ветер бушевал ещё крепче. Белые буруны на всколыхнутой Маркизовой луже виднелись даже отсюда. За автомобильной оградой шёл тротуар, по другую сторону которого лежала широкая песчаная полоса. Людей вокруг не было вовсе.
Георгий заглушил мотор и шагнул на влажный ещё асфальт. Зачем – оставалось загадкой. Решительно ничего путного здесь, ночью и в шторм, ждать не могло. Но беспокойный антиквар хлопнул дверью, деловито чирикнул брелоком охраны и засеменил в сторону чёрных дыбящихся волн.
Ветер бил плотным фронтом, оглушая и запирая вдох. Маленькие пыльные вихри вздымались над пляжем, грозя впиться в открытую кожу и засыпать глаза. Небывалые для здешнего мелководья валы набегали на отлогую кромку. Казалось, весь мир гудит и завывает до самых звёзд.
Загораживаясь полой куртки, Георгий брёл к воде. Ботинки утопали в холодном песчаном тесте с мелкими камнями и сором. Не дойдя до залива метра четыре, он остановился и выкрикнул по ветру заповедные слова, опробованные давеча у лесного озера.
Ответом был новый удар шквала, лишивший на мгновение способности видеть и дышать. Георгий развернулся спиной к заливу, глотнул несколько раз стылого воздуху и с усилием зажмурился. Слезы обильно текли по мёрзнущим щекам и хлюпали в носовых пазухах. Мягкая салфетка взбухла от выдуваемой слизи, и на короткое время стало чуть легче. Огни трассы тускло мерцали, уводя вдаль вихлястой слепой лентой. Отсветы прибрежных фонарей раскачивались возле еле видного пирса или дебаркадера. Луна в зачине ущерба тонула меж несущихся по небу теней. А метрах в пятнадцати выжидательно замер у кромки отлично знакомый уже узенький силуэт; пуговицы куртки чуть поблёскивали.
В этот раз медлить Георгий не рискнул и со всех ног кинулся вдоль прибоя к хрупкой фигурке, почти растворённой в непроглядности ночной бури. Вот осталось уже не больше десяти шагов, вот – и добежал… Новый вихревой порыв едва не сшиб Георгия с ног. В глазах поплыло. Спустя мгновение подступившая чернота рассеялась, но вместе с ней исчез и пригрезившийся у воды. Георгий застонал, длинно выругался и рухнул на колени возле самого пятачка, где только что стоял полуночный мальчишка. Чего же опять не хватило-то?
Волны бухали, ветер завывал, брызги с шипением взлетали и сыпались в стороны. Покачиваясь и спотыкаясь, Георгий добрёл до оставленной машины и впервые за весь вечер облегчённо выдохнул в тёплом салоне. Кажется, скоро эта свистопляска пойдёт на спад: фонари мотаются заметно меньше. Глядишь, можно будет и отчалить…
Телефон заныл неожиданно. Кому-то явно не спится – почти двенадцать, между прочим. Не спалось артисту Сороке.
– Не хворай, Герман! – сказала трубка вкрадчиво. – Ты в город вернулся или как?
– В процессе, – Георгий потянулся к кнопке кондиционера. – А что, нужда неотложная?
– Да не так чтобы. Хотя… В общем… Пирогов исчез.
Топить-то, мать их распространённую, так и не стали! Нагревательный телескоп тихо крякал, сияя раскалённой спиралью. Хорошая, к слову, вещь. Лет ему чёрт знает сколько, току жрёт безмерно, но стынь гонит фактически; масляная батарея вот ни шиша не гонит – рядом жарко, шагнул – зябко… А этот ничего, дюжит, главное – не цапнуться за голый электрод…