– Магия! Тоже связаны… Точно не скажу, слышал… Стожарский? Не помню. Лёня может знать. Кажется… Но там что-то важное, а сейчас пропало. Да!
Спровадив, наконец, шумного библиотекаря, Георгий ушёл в безмыслие, созерцая дверь, затем ринулся одеваться и через пять минут был на улице, вздымая ворот куртки и плотнее запахиваясь.
Серые тротуары наводняли серые же люди. Большинство одинаково кутались в шарфы и сутулились, задирая воротники. Промозглость царила нестерпимая. И всё-таки то и дело в толпе проглядывались столь ирреальные персонажи, как если бы сторож забыл по пьяни запереть темпоральную дыру: вот навстречу промаршировала барышня в шортах и футболке, а вот и целая компания подростков в летнем и с рюкзаками попалась на выстуженном углу.
Прямо по курсу маячила дверь не широко известного, но сплошь обсиженного энтузиастами кабачка с маленькой эстрадой и вычурным декором. Кабачок давал ежедневные зрелища превыспреннего характера; именно это сейчас и требовалось.
Народу в зале толклось, как всегда, порядочно, однако искомой команды не было: вместо архаической музыки слух сегодня услаждали какие-то неформальные и недобрые поэты. Один из них произносил монолог, лишённый связи, смысла и ритма. Примерно каждое четвёртое слово было матерным. Публика кушала.
Впрочем, ворожила-таки удача: у барной стойки деловито топтался именно он – маг и волшебник ископаемых звучаний Леонид Брегеда.
– Здорово, Мироныч, – возвестил Георгий, взгромождаясь на высокий табурет. – Я со старой трубой номер посеял, а вот внезапно и нужда! Как процветает изящная струнная твоя эта… контрапункт?
– Вашинскими молитвами, Гоша, вашинскими молитвами. Если по деньгам, то даже и неплохо, – Леонид допил из широкого стакана и заказал повторить.
Талантливейший струнник и безраздельный обожатель всякой палеонтологической гармонии, Брегеда был знаком Георгию ещё со школы, где учился годами тремя младше. Потом жизнь свела их опять, когда Леня измыслил небывалое, освоив (у единственного на весь Союз мастера) уменье делать средневековые дудки и гитары и организовав первый ансамбль аутентичной европейской полифонии. За лютнями, виолами и тому подобным к нему пёрли толпами, коллектив процветал, выдюжив даже и в девяностые, но вот в последние годы дела явно пошли под гору.
– И как же приподнялся? Здесь, кажется, расценки дрянь?
– Здесь да, зато публика. А деньги… С полгода назад пригласили нас за город: какому-то хмырю приспичило ансамбль старинной музыки. Торжество. Приезжаем. Дом – самовар, блестит и переливается. Рококо, с виньетками, с листиками, и золотище, золотище… Екатерининский дворец, но по-пацански. Хозяин значительный, во фраке, все дела. «Так, – говорит, – сыграйте мне чего-нибудь старинное. Чтобы к интерьеру шло и душевно». К интерьеру – ради бога. «Пожалуйста, – говорим, – тут многое подойдёт. Как насчет Вивальди?» «Не, – говорит хозяин, – не надо. Мне старинное, поняли? Вот умеете играть музыку “Тореадор, смелее в бой”? Или “Лебединое озеро?”» Мы, ясно дело, опупели, но деваться некуда. «Лебединое, – говорим, – не можем. И тореадора – нот нет». «Как так? – удивляется хозяин. – Старинную музыку обещали? А не Ляляльди всякие… Проблемы, чо?» «Нет, – говорим, – мы другую старинную музыку умеем. Вот и зал у вас красивый такой, сюда бы французское… Например, Жан-Филиппа Рамо или Жан-Батиста Люлли». «Как? – говорит хозяин. – Как последнее сказал? Композитор такой? Это хорошо, – говорит, – это пять. Очень, – говорит, – любезно со стороны Франции, что у неё есть композитор Люли. Ещё лучше, если был бы композитор П***дюли, но, в общем-то, и Люли сойдут. Играйте-ка мне весь вечер именно это, а ты, – говорит, – специально объяви гостям, что для них сегодня приготовлены Люли. А тореадора, – говорит, – так и быть, не надо!» И представь, вот уже который месяц команда нарасхват, редкий пузатый праздник без нас обходится, хоть тут, хоть в Выборге, хоть где. В Казань даже летали. И башляют по тройному тарифу.
– И все Люли?
– Ну, так называется. Под это дело и Бах пошёл, и Перголези, и Пёрселл. И Вивальди, апропо. Но официально – Люли.
– Потрясающе, – искренне восхитился Георгий, тоже обзаводясь ребристым стаканом с шотландской самогонкой. – А лютни-виолы и прочие мандолины до сих пор делаешь?
– Мороки с ними вагон, и надоело. Больше оцениваю. Ты по их душу?
– Нет, друг Мироныч. Я о другом. Говорят, тебе ведомо что-то о нотных записях Валерия Козлова.
– А, некромант начала века?
– Отчего некромант?
– Ну, не некромант… Сумасшедший. Ездил, писал, собирал, – без толку. Честно, долбонутый был пациент.