Привезённый от Геннадия корешок оказался кстати. Он не только бодрил кровь в жилах, но и успешно вышиб вон занимавшуюся было простуду. Жаль, с другими печалями сушёные лопухи ладить не умели, а те разрешаться не торопились ничуть.
Во-первых, тематический план грозил пасть на голову антиквара в форме едва не половых претензий анихановской банды. Делать с этим было нечего, но мысль о новой порции репьёв в открытый мозг лишала всякой воли к жизни.
Во-вторых, шатание по лесистым выселкам скверно отразилось на финансах: ушли из-под носа две важные покупки, хороший клиент переметнулся к врагам и сорвалась давно намеченная экспертиза (за дорого!).
В-третьих, новости из телевизора погружали в этакий мрак, что оставалось лишь изумляться, как диктор сам не удавится к концу передачи.
Но главное было «в-четвертых». И это главное вмещалось в те два слова из полуночного сорокинского звонка: Пирогов исчез.
Разузнать подробнее покуда не светило. Надёжный дяденька из прокуратуры, часто и платно сочувствовавший антиквару, пребывал в отъезде. Вернуться должен был, кажется, днями, но, может, и через месяц – кто ж его знает? Дела-с…
Соседи же старика ни разу не видели. Никогда. Они сюда, правда, перебрались месяца три как, но Фёдора Иосафовича не встречали и не слыхали. И Марина с Виталиком, которые этажом ниже, тоже не слыхали, они ещё позже жильё купили. Наверху спрашивать некого, там квартиранты новые, пацан с девицей, обдолбанные оба, кажется… До них снимала рота нерусских (да откуда я знаю, каких? Хотя, тихие. И не курили), но тут уж пиши пропало – съехали давно… Словом, дверь заперта, признаков жизни нет, а подробности могут выплыть только Небо знает, когда ещё. Вот.
Не сообщили нового и записки Козлова. Рукопись Терлицкий привёз сразу же, но, досконально её проработав, Георгий, к удивлению, обнаружил, что и малейших намёков на «направителей», равно как и на «устроителей» ума, там нет. За разъяснениями было решено уже взывать к Завадскому, но неожиданно ответ нашёлся ближе.
Давний георгиев знакомец, ископаемый подвижник-книгочей и бог репринта, внезапно затеял новое. Подвижник этот был личностью фантастической и неутомимой, непонятно как добывавшей деньги и наново публиковавшей этнографические труды. Служил сей достойный муж в центральном архиве и звался Демьян Матвеевич Сухово, в миру значась под логотипом Суховатый. Вот Суховатый и позвонил.
– Гера! – сказал Суховатый без предисловий. – Слушай! Вышел тут на такой… э-э… фонд! Переиздаем Зеленина! Хотим полным собранием!.. И аппарат! Твою статью давнишнюю эту… Помнишь? Да! Её бы доработать слегка – и как введение! А?
– Неожиданно, – честно признался Георгий фонтанирующему телефону. – Где ж я тебе ту статью вырожу? Я о ней уже сто лет и думать позабыл.
– Статья есть! – уверял безудержный архивист. – Я уже в цифру перевёл! Глянь, делов-то на это… на куриную сю-сю! И полный Зеленин! С черновиками, перепиской – ахнешь!
– Не сомневаюсь. Да я забыл давно, как буквы складывать, Демьяша! Алё! Слышь? Суховатый? Какую к лешему сю-сю?
– Гера, не спорь! Не спорь, Гера! Легчайшее дело, клянусь честью! Я подъеду сейчас, десять минут! Не уходи!
И прежде чем Георгий успел что-либо возразить, Демьян Матвеевич трубку повесил.
Появился он фактически через десять минут, с такой точностью, что, думалось, при ином раскладе господин Сухово легко мог бы помещаться в палате мер и весов как эталон десятиминутия.
– Вот! – голосил Суховатый, размахивая папкой и потрясая флешкой. – Статья! Готовая! Малейшая переделка! Да и то… Полный Зеленин, Гера! Не возражай!
При здравом рассуждении имелся прямой резон согласиться. Во-первых, утихомирить Демьяна Матвеевича без этого не было возможности. Во-вторых, возникал действительный способ спастись от Анихановой: текст, помнится, выдался куда как просторный. Словом, после ритуального ломания Георгий, наконец, сдался.
– Великолепно! – возглашал счастливый Сухово. – Восхитительно! Другого и не ждал! Две недели, Гера! И редактура! Представь!
– Господи Иисусе, Суховатый, ну чего представлять-то? Зеленина издавали, и переиздавали, и ещё, и так, и в сборниках, и как душа попросит… Ты бы с таким восторгом Козлова тиснул, что ли.
– Козлова?
– Валерия Иннокентиевича. Слыхал про такого?
– Безусловно! И что?
– И ничего. Не публиковался, а рукописи есть. Уникальные. Читывал?
– Несомненно! Но издать нельзя!
– С чего бы? У Терлицкого – помнишь Терлицкого? – вот у него прекрасного качества экземпляр. Ну?
– Вздор! Гера, вздор! Экземпляр?! И у нас имелась папка. И в Москве. Но было-то больше двух десятков! Масса поездок, записей! Пропало! Неизвестно где оно! Вот если б целиком!.. Не собрать! И всё разное, без повторов! Утверждал, что издавать нужно вместе! Феерический человек, и издать невозможно! Не помнит никто! Чудовищно! А ещё музыка!
– Что музыка?
– Записи каких-то пьес. Старинных! Не фольклор: готика, барокко – не знаю. То ли восстановил, то ли нашёл… А может, и написал! Не важно! Энциклопедический знаток, феномен!
– А пьесы-то эти на кой?