Какие-то записи у меня водились, но я и не вникал. Продать их тогда вообще не светило… И подарил я тетрадку ту знаешь кому? Ваське Рольгейзеру. Он как раз безумствовал вокруг немецких всяких мистиков, фашистов разных читал научных, Зеботтендорф, Вирт, то-сё… Короче, на день рождения или на Новый год папку я ему и впарил. Лет пятнадцать тому, коли не поболее. Вот. А что? – Да так просто. Думаешь, папка сейчас у него? – Понятия не имею, Гоша! Сдается, Третий Рейх Ваське давно остолюбенил, а вместе с ним и чернокнижие. Но ты лучше сам спроси.
– Непременно. Спасибо, маэстро. Счастливых тебе Люлей и прочих успехов в труде!
Брегеда согласно кивнул и принялся за новую порцию сивухи.
Промозглость улицы пришлась на сей раз даже кстати. Вот ведь, значит, как… Люли. И не делает Лёнька больше уникальных лютней по старинным эскизам, и ночами не бредит присадками для лака… И не разгадывает немыслимые нотные ребусы до гноя в глазах и трещин у губ… Зато наловчился глушить в одиночку маслянистое пойло: лишь за одно время беседы он усадил стакана три. И с Васькой, вестимо, не общается…
Хотя, впрочем, господин Рольгейзер для общения на сю пору не шибко и гож, ибо в сплошных разъездах, и днями лишь слинял со товарищи халтурить в Костамукшу. Но оно и ладно, не о том сейчас… Как там распинался Суховатый? Стожарский может знать про рукопись? Это славно, это от души! Видать, во всём Питере не осталось человека, что не потоптался бы на козловском наследии, один только Георгий достигает до простых вещей, как отрыжка до жирафа. Вот старик Антоныч, Стожарский наш, такие штуки вообще и в частности видал от века с прищуром, однако ж толкует о них давно, как оказывается, и с подробностями… Что же вечно дураком-то быть падает, а? Дёргаешься-дёргаешься, бежишь куда-то, а новости твои ещё позавчера всем наскучили. Как мальчишка, ей-богу…
Слово «мальчишка», мелькнувшее в тайниках георгиевого рассудка, внезапно зависло, будто в голове нажали на стоп, и эхом ему отозвалась каждая жила, каждое ещё не осознанное пока чувство. «Мальчишка», – забарабанило в ушах. «Мальчишка», – заскользило по коже, отчего волосы на руках ощутимо шевельнулись. «Мальчишка», – бухало в жилах вместе с толчками крови. Тот самый мальчишка – в тёмной куртке с блестящими пуговицами, разгуливавший по полуночному кладбищу и почудившийся на студёном песке залива, – стоял сейчас на противоположном тротуаре, повернувшись к Георгию лицом. Сумерки скрадывали детали, но, несомненно, это был именно он.
Желание тотчас броситься вперёд пришлось унимать чуть не до боли в челюсти: машины мчались стремительно и плотно, и перескочить улицу шансов не имелось. К тому же результат подобных рывков Георгий прекрасно помнил. Что же на сей раз собирается вытворить этот неуёмный оголец? Будто бы услышав вопрос, длинная фигурка повернулась и неторопливо зашагала в сторону ближайшего перекрестка. Однако же, не дойдя сотни метров до угла, тёмный силуэт забрал вправо и растаял в арке невысокой подворотни обшарпанного, кажется, голубоватого дома с наличниками.
Светофор, как по заказу, перемигнул на зелёный, и Георгий, петляя между хмурыми плечами уличных ходоков, пустился перебежками к той же арке. Впрочем, влетев в едва освещенный тусклый двор, никакого паренька он не обнаружил, зато сбоку и справа виднелся проход куда-то дальше, то ли в смежный колодец, то ли в какой-нибудь тупик. Как ни странно, результат оказался заковыристей: щель между домами не кончалась просветом, но и глухой не была – прямо посредине зияла распахнутая дверь сквозной парадной. Пятно отверзлого выхода ясно виднелось в глубине и чуть левее. Затхлый дух и обилие сора доказывали, что дом уже нежилой, но в работу не взят. Едва продравшись через невидные в темноте кучи и груды и мазнув плечом по какой-то сыплющейся рухляди, Георгий очутился в маленьком дворовом садике, вполне ухоженном, с качелями, вертушкой и страшенными ростовыми фигурами медведя в портках и русской красавицы. Медведь обладал балалайкой, красавица таращилась из-под кокошника пронзительно и недобро. Кроме них, других посетителей, равно и обитателей, в садике не случилось.
Понятно, что догнать никого не вышло, но возвращаться в гадкую парадную Георгию претило твёрдо, и он двинулся вперёд, по выложенной плитами тропинке между кустов. Справа проплыла нечистая песочница с забытым в ней красным ведёрком. Миновали неясного свойства деревянные грибки, и за ветвями обозначилась некрупная, но вытянутая кверху дуга подворотни. При ближайшем знакомстве подворотня явила себя чертовски замысловатой: ход вёл от арки не прямо, но сильно вбок, так что другой его конец был неразличим, пока не окажешься под самым сводом.
Ламп на стенах и потолке никто и не задумывал, и единственной бледной заплатой отливал впереди выгнутый мостом полукруг выхода. Вот он уже совсем близко, вот уже стало можно различать дорогу под ногами…