Георгий расправил найденный листок и поднёс к лампе. Ровные строчки будто дыбились с пухлой бумаги: «…показывается гдѣ угодно. Описываютъ по-разному, но преимущественно устрашающе. Обликъ схожъ со святочными ряжеными или болгарскими кукерами, однако, безъ глумленія. Чоренъ. Подробности о шерсти или рогахъ нестабильны. Важнѣйшею примѣтою можно полагать горящіе глаза замѣчательной пронзительности. Горятъ жолтымъ (1 свидѣтельство). Отдѣльно сообщаютъ о хромотѣ, столь большой, что весь остовъ гнется на стороны, будто бы нарочно присѣдалъ. Движется притомъ проворно, такъ что убѣжать нельзя. Именуютъ, кто какъ измыслитъ, часто общо или описательно – лихо, врагъ, шутъ, но съ другими навьими тварями не сродствененъ. Одинъ разъ былъ названъ Чорнымъ гостемъ, но чаще именованія нѣтъ вообще. Является вслѣдъ…»
На этом надпись обрывалась. Георгий с предельной осторожностью расположил документ в особом кармане сумки и закрыл замок – так спокойнее.
Под ногой хрустнуло. В плотной грязевой взвеси виднелись щербатые углы изразцовых плашек, одну из которых Георгий только что раздавил. Да и чёрт с ней, если честно. Полкопейки ведро.
– А вот и папочка! – дородный Борис поспешал обратно, сжимая в руках нечто ветхое и бесформенное. – Уникальная папочка!
Принесённый артефакт был увесист, грязен и являл собой невнятные записи стародавнего счетовода.
– Ясненько. Нет, благодарю, – Георгий поднял свою сумку и водрузил её на плечо. – Кажется, пора мне. Пудреницу эту я, наверное, позже возьму. Позвоню на днях. А тут что у вас такое? Уж не тот ли камин?
– Тот самый! Уникальный камин! Изразцы уникальные, рисунок уникальный, труба уникальная… Да всё уникальное! Зашибись камин! Где такой ещё взять?!
Кафельная печь действительно впечатляла. С рисунками и кириллической вязью, она не смотрелась русской, но не была и заморской. Камин венчали два изречения: первое обещало читателю, что «Баня парит, баня правит, баня всё поправит». Второе же заставило Георгия непроизвольно вздрогнуть – гнутые славянские буквы складывались в утверждение: «Всяк несёт уста, где вода чиста». Антиквар перечёл надпись трижды.
– Феноменально, – проговорил он наконец. – Тут покойников, случайно, не находили при ремонте? Засушенных?
Борис дико посмотрел на говорившего, но решив, что это какая-то, видимо, особенная шутка, осклабился.
– Ну, до встречи! Я позвоню. Да, чуть не забыл, вот визитка, – Георгий полез в карман, чертыхнулся, порылся в куртке, открыл сумку, где также водился запас, и едва не отпрянул: в пресловутом кармане, рядом с припрятанным листком рукописи, явственно лоснился знакомый бок глазурованного майоличного овала.
Защитник был самый подлинный, точно такой, как недавно разворотил дом покойного Долгова и опрокинул с ног на голову жизнь тихого этнографа. Сила буквально катилась с глянцевых изгибов.
Георгий сидел на корточках посредине пустого банного двора, вперившись в недра своей открытой сумки и не решаясь что-либо предпринять. Потом потёр ладони, затем ещё, сглотнул и негромко произнёс спасительный агафьин наговор. Повторил для верности, а затем бережно, едва придерживая за края, вынул плашку и поднёс к глазам. Потрясающий экземпляр. Отчего-то пришло в голову, что он сильнее всех, с которыми доводилось знаться раньше. Почему Георгий так решил, Небо ведает, но уверенность была абсолютной. Откуда же взялась эта глазурь, как угораздило просмотреть её среди копеечного кафеля? И как она запрыгнула в портфель?
Плашка лежала в руке тихо, и Георгию почудилось, что защитник ждёт. И что нужно делать? Как поступают в таких вот оказиях? Может быть… попробуем этак? Георгий наклонился ближе и произнёс три заветных слова, выручавших уже столько раз за последние дни. И снова, кажется, стало видно, как звуки вбираются в оберег, как начинает отзываться биению сердца гладкая холодная глина.
Георгий спрятал своё внезапное обретение во внутренний карман, вытащив предварительно бумажник и пихнув его куда-то в баул, и поднялся во весь рост. Неплохо бы и домой.
Телефон заурчал, как всегда, не к месту.
– Мир тебе, Егорка! Это Марат. Чего звоню: вспомнил я насчёт кисловского… этого… ватого… В общем, он с Геннадием нашим видался тем же днем, как тот свалил. И Гена велел тебе передать дословно: «Чёрный гость является вслед сходящейся тьме. Гони из груди».
– Чего гони?
– Из груди. Уж не обессудь: из своей, из чужой, из правой, из левой – понятия не имею. И чего «гони» – тоже не имею. Геннадий этот набор звуков произнёс, да и был таков. Я мыслил, что тут какой-то довесок к вашим раздобарам. Но уж коли не порадовал – то пардон!
– Порадовал, Зарыпыч, порадовал. Низкий тебе наш поясной. И Кислову тоже.
– Ну и ёлочки!
Трубка замолчала. Н-да. Задорно пошло. Интересно, а Васька появился наконец из своей Костамукши?
Василий Сергеевич Рольгейзер, потомок обрусевших тевтонцев, был персонажем глубоко особенным. И дело здесь даже не в его мрачноватой, но неуёмной энергии – в Рольгейзере уживались настолько несоединимые свойства, что и перечесть нельзя.