– Негоциант, – повторил Георгий, внимательно глядя в середину собственных зрачков. Слово это коробило, причём коробило настолько, что поджимался желудок. Впрочем, кажется, дурнота порождалась не гадким словом, а непереносимым запахом горелой гуттаперчи или чёрт его знает, чего именно, но мерзостным до бесподобия. Может, резину кто жжёт?
– Кирюша, не знаешь, что это за скотством таким смердит? – оборотился Георгий к соседу по сектору, субтильному и землистому юноше лет сорока. – Тенезм у меня от него.
– Что у тебя от него, Гриша? – переспросил юноша, и усики над самой губой нелепо дернулись.
– С души, говорю, понуждает.
– Странно, я не чувствую, – названный Кирюшей несколько раз быстро втянул носом воздух. – Ничего особенного.
– Значит, мерещится, – Георгий выпростался из-за стола и взял курс к дверям, по пути втискиваясь в пальто. – Проветрюсь я, родной. А то неслышно крадётся к нам нынче безумие! Нельзя. Охрана труда!
Тяжёлая створка плавно замкнулась позади. Докучливый смрад не развеялся совсем, но явно ослаб, зато на смену ему явилась тьма новых запахов, от которых не меньше сводило бронхи. Несло олифой и эмалью (диковинно: кажется, маляром никогда не подвизался, но эти два слова родил сразу и однозначно; надо думать, стройотряд). Откуда-то садило прокисшим борщом. Табачное зловоние мешалось с непереносимой нефтью дрянной парфюмерии. Плюс сапожная вакса и плохо стиранное белье. Ей-ей, как бы не сблевать.
Аниханова наполнила вселенную ароматом турецкого мыла и приторно-паточной Францией.
– Георгий Игоревич! – в голосе научной атаманши дребезжала медь. Гляди-ка, вон как присвистывает, сердечная, воздуха не добирает. Газы у неё, что ли? – Георгий Игоревич, как это понимать? Где статьи, объясните, наконец!
– Ангелина Семёновна, после! Вывернет меня сейчас! – и Георгий миновал потерявшую все слова учёную секретаршу, свернул на лестницу и пулей рванул навстречу спасительному кислороду.
Тошнота отступала, но ароматическая феерия прекращаться на том и не думала. Намокший асфальт и бензиновая гарь, клеёнка плащей и лежалая шерсть, а к ним – корица из дальней кондитерской, сурик наличников, поджарка на тмине, мятные леденцы – это и невесть что ещё, – всё оно скользко заполняло носовые пазухи, устремляясь в каждую щель и оседая там тающей пленкой. За последние два дня это был уже третий пик неведомого обонятельного припадка, делавшегося раз от раза длиннее. Впрочем, и свыкаться выходило всё проще. Вот и сейчас: стерпелся ведь уже. Хоть и разит котами…
Георгий сунул руку за пазуху и осторожно ощупал привешенный на груди кисет. Овальные бока защитника шли под холстиной ровно и гладко. Сгодился анастасиев трофей: плашка влезла, словно для неё и шили, разместившись вертикально, чуть ниже ключиц. При носке мешок не чувствовался вовсе.
Он ли тому причиной или совпало так, но запахи стали в последние дни рваться вперёд, и жизнь оттого завихляла, едва входя в повороты. Для начала невозможно сделалось обедать. Картошка фри, которую Георгий непременно заказывал к шницелю, комом встала в горле и вниз проваливаться отреклась. Не менее гадостно вонял и сам шницель, точнее, панировочные сухари, покрывавшие его плотной шубой. Когда же официанта спросили, на каком таком говне у них тут нынче жарят, тот обиделся и заявил, что продукты свежие, и, если кто сомневается, то милости просим на кухню. Кухня поразила обилием ароматов, над которыми довлел тяжкий дух кипящего комбижира: чан с фритюром бурлил и без остановки принимал всё новые порции снеди. Ни повара, ни официанты, ни соседи Георгия по столу перемен в запахе не нашли и заверяли, что картошка – она что надо картошка, ничуть не хуже, чем вчера.
Следующим ударом стало омерзительное амбре знакомого лимонада – казалось, будто кто-то нарочно ахнул в разливочный чан ведро хлорки, подсластив её чем-то не менее смертоносным. Сказать по правде, сходно отдавал и магазинный квас. От запаха жевательной резины и от суфле едва не отекла гортань. Другими словами, меню стремительно скудело, сходясь единственно к тому, что готовишь сам.
Но плиту с собой не потащишь, а до вечера далеко. Рогалик, что ли, сжевать всухомятку? И домой запасти?
Печь булки Георгий не умел. И хоть кофе и стал невыносимо шибать горечью, но чай ещё пить было можно (правда, хороший чай; пакетики с опилками и прежде восторга не вызывали); не с яичницей же его пить, честное слово! Чтобы и здесь не вышло казуса, следовало искать что-нибудь кондитерски первозданное, но на ум ничего не шло. Хотя вот талдычат же о новомодной плюшке с хитрым марципаном, называемой макарон, – соки, белки да орех. Может, её? Знать бы только, где он обитает, этот макарон.
Как раз поблизости имелась дорогая сетевая кофейня с кожаными креслами и полированными стёклами лотков. Георгий с усилием потянул на себя янтарную дверь и оказался в царстве лаковых панелей и фруктовых присадок, пробиравших до самого затылка. Тошнить наново тем не менее не стало.