– Твою тевтонскую маковку, Вася! Магические какие-то ноты, ты же тогда Гвидо фон Листа и прочую…
– А-а! Папка! Рыженькая… Да! Точно. Веришь, старик, посеял кучу лет назад. Куда-то уезжал, переезжал… Да и ладно бы, делов-то… Ценного ноль.
– Кому как, Ивась. Меня сейчас козловские бумаги крепко занимают. Нарыл маловато, следов почти и не осталось…
– А дед Стожарский чего думает?
– А дед Стожарский мне всё про греческую классику впаривает, ему Козлов до лампады.
– Понятно. Грустно, брат. Гляжу, от института всё больше и больше остается всё меньше и меньше! Впрочем, старик Антоныч и прежде… Вот почему, как только знает человек древнегреческий, так он непроходимый мудак?
– Небо с ним со всем. Главное – нужна была эта папка, кажется, про музыку писалось только там.
– Ну, о папке, Юрий, не печалься ей-богу! Объяснений – фигу, человеческим языком – так и вовсе… Пара нотных примеров… косеньких… примеров… э-э… да… Кстати! Кстати!!
Василий Сергеевич оторвался от трапезы и, разгибаясь, направился к старому кабинетному роялю в углу. На минуту он утих, зарывшись в залежи бумаг на пыльной крышке.
– Во! – возвестил он, победоносно извлекая на свет два пожелтевших листка. – Вот она! Произведение! Как такое можно забыть?! Такое нельзя забыть. Вот!
Остаток-то сгинул… Ура, Юрка, в общем! Пьеса, или как назвать этот делирий. Чего она у меня пристала – я её, падлу, наверное, с год мозгами жевал, – не отвязывалось. В ушах застрянет – хоть вой. Аж к языку липнет.
– Что, правда из той самой?..
– А то! Разлюбезный господин Козлов! Хоть бы фамилию музыкальную какую выдумал: помнишь Колю Дубило? Так он последние годы желает, чтобы писали через два «л»: Дубилло. Как Леонкавалло. Италия, типа! Да. А господин Козлов, коли и взлетел, то уж точно не в музыке. Пьесы нудные – писец! Но приставучие.
– А сыграть?
– На здоровье! – Рольгейзер поднял крышку и вытер пальцы о рубаху. – Называется «Чтобы видеть». Я не виноват: так написано. Опус Козлова! Как взятый! Насладись!
Зазвучали глухие аккорды, и реальность вдруг качнулась перед глазами, и возникли на миг диковинные далёкие картины: в полутёмной гостиной потекла та же мелодия, что рождалась во сне из хитрой рогулины с выдвижными усами и полой ручкой.
– Видал-миндал, брат Юрий? И так до бесконечности.
Рольгейзер неспешно возвращался к столу.
– Держи на память сие мухоморство! Владей и радуйся! От чистого тебе!
Похоже, ни перо, ни цвет чернил Козлов не менял. Ровные значки на нотоносцах выводила всё та же твёрдая рука, и знакомые стрельчатые буквы строились в нарочно жирное заглавие «Чтобы видеть». Впрочем, заглавие ли? Вот и после конечной репризы…
Георгий согнулся над самой страницей и подался к лампе: вослед финальным тактам прямо на линейках шла ещё одна надпись. Фиолетовые штрихи плыли в глазах; Георгий дважды сморгнул и глянул снова – так и есть, не почудилось. Поперёк пустых нотоносцев изящным росчерком стояло: «Грядётъ Чорный гость».
Один казак молодой не верил, что у нас на озере чудитца. Пошёл испытать. Дорогой ему попался старик…
– Глеб Станиславович, алё-о! Глеб Станиславович! в трубке трещало и пощёлкивало, будто бы станция связи не менялась лет сорок, и вместо цифровых реле штекеры лично тыкала в гнёзда усталая комсомолка. – Что, вы говорите, что ещё о Чёрном госте есть в рукописи? Глеб Станиславович, слышите меня? Пропадаете куда-то…
– Слышу, Георгий Игоревич, отлично слышу, – треск, похоже, мешал выборочно и только в одну сторону. Представьте, ничего о Чёрном госте и нет. Только в частной подборке мелькнуло. Но вскользь этак, сам не знаю, отчего запомнил… Экземпляр бессвязный, с утратами… Вот. И там значилось, что персонаж этот опасен и лют. Собственно, и всё. Кто, что ни слова.
– И откуда является – тоже ничего?
– Насчет «является» я бы вообще поостерёгся. Из контекста видно, что «гость» тут – не приблудный визитёр. Гость – это купец, негоциант, торгующий тебя самого за пустые бирюльки. Поэтому и чёрный.
– Дьявол?
– Думаю, нет. Однозначно нет. Он не искуситель, он что-то другое. Более точно не скажу, уж не обессудьте. Но сатана со своими присными там отдельно, и именуется иначе.
– В толк не возьму, Глеб Станиславович: как же у прочих-то этнографов об этом деле пусто?
– Господь с вами, коллега, шутите? Мы владеем записями двух-трёх десятков собирателей. Но было на порядок больше. Если не на два. И те, кто не попал в удачливые компании и не имел в них знакомств, чаще всего исчезали из истории. Наиболее непредвзятые, так сказать. Сотнями…
Разговор тянулся уже порядком и начинал вязнуть, так что требовалось учтиво сворачивать беседу. После ритуальных благодарностей, приветов и пожеланий трубка отправилась, наконец, на заждавшийся рычаг. Повисла тишина.