– Герман! – сказал Сорока столь категорично, словно оглашал протокол. – Герман! Сдаётся, ты ещё в институте, а у меня тут про твою душу имеется… А вот увидишь и возрадуешься! Я чего звоню-то: могу минут через десять заскочить, ибо рядом. Нет, вечером домой не выйдет. И в кабак не выйдет, что горестно и уныло, но увы! – мне опять к станку через час. Жди!
Трубка опустела. И ладушки, Сорока – штука хорошая. Сорока – в любом случае важнее анихановских изъявлений. А ждать будем на улице.
Коридор повернул, вот уже и верхняя площадка лестницы цокнула под ногами, когда телефон наново заурчал через шерстяную толщу пальто и заколотился о кисет с охранником.
– Ну чего тебе, Ванятко? – Георгий насилу выудил горланящую трубку из-под сладок пиджака, шарфа и плотного кашемирового отворота. – Подошёл уже?
– Георгий Игоревич? – спросил из динамика тусклый старушечий голос. – Я не вовремя?
– Вовремя, Екатерина Константиновна. Вовремя… Слушаю внимательно.
– Я сделала, как вы сказали. И… Там было письмо, – послышалось всхлипывание, потом Карсавина откашлялась. – Простите. Сама не ожидала… Скажите, как вы узнали?
– Догадался, – искренне поведал трубке антиквар. Может, не поздно ещё в лицедеи? Нужно бы с Сорокой обсудить. – На Дальнем Востоке принято делать такие полости, в которые потом замуровывают святыни. Вот я и подумал, а вдруг защитник ваш не освящен, а футляр для закладки есть.
– Всё верно, – Карсавина на другом конце на мгновение замолкла. – Всё верно. Отец рассказывал о подобном. И даже слово специальное – реликварий. Представляете? Теперь из непонятных пучин вот всплывает, а всю жизнь молчало на дне. А маска висела… Письмо словно вчера написано… Начинается – можете вообразить? – как раз с него, с освящения статуй. Курьёзно…
– Екатерина Константиновна, дорогая! То, что там написано, – это только для вашей матушки и вас. Но один маленький фрагмент я просил бы прочесть, если найдёте возможным… Буквально пару предложений…
– Безусловно, Георгий Игоревич. Спрашивайте смело.
– Там ведь упоминается Валерий Иннокентиевич Козлов?
– Да… похоже… без фамилии, правда… Но, видимо… видимо, да.
– Не прочтёте ли вы мне весь абзац?
Карсавина умолкла, зашелестела бумага…
– Нашла. Вы слушаете? «Единожды померкнув, свет в вашем сердце вновь не вспыхнет, вы ежечасно должны это помнить. Ни в какие, даже самые отчаянные поры нельзя допустить, чтобы этот огонь отняли. Валерий Иннокентиевич был прав, и я тоже заклинаю вас: сберегите его. Вы отмечены, и чернота будет оттого беспощадной, а если появится в жизни… э-э… не могу разобрать… в общем, если появится, то стократ остерегайтесь мрака, или станете сеятелями черноты. Не поддавайтесь, как не поддался и я». Сказать по правде, это самое неясное место в письме, но, видимо, папа уже… Кто знает! Вам говорят что-нибудь эти слова?
– Ещё как! А вот место, где неразборчиво… Совершенно ни на что это не того… не напоминает? Может быть, я подъеду, если удобно? Или Суховатого, то есть, Демьяна Матвеевича, попросите переснять?
– Конечно, Георгий Игоревич, подъезжайте, когда пожелаете. И Демьяна Матвеевича могу попросить, он как раз будет сегодня. Очень неясное что-то… Похоже… Нет… Или? Тетс… Тенс…
– Мэнс?
– Да, будто бы.
– Мэнс-эдитор?
– Эдитор. Кажется. Я только сейчас поняла, что здесь по-латыни. А что это? Не припомню подобного в отцовских рассказах… Это касается коллекции?
– Это касается одной работы Валерия Козлова. Матушка, верно, тоже была с ней знакома. Впрочем, не важно. Огромное спасибо, вы не представляете, как помогли мне! Я позвоню.
Георгий нажал на отбой, выдохнул и огляделся. Неподражаемо! Разговаривал он, оказывается, раскорячившись между тремя ступенями наверху марша. Красочно, должно быть, наблюдалась мизансцена со стороны вахты, хотя тамошним всё до пуговицы, что не жратва.
Задумчивый антиквар механически кивнул дежурному, выкатился на улицу и затормозил, продолжая пристально глядеть в ведомую лишь ему точку космоса. Почти сложилось, вроде бы. Хотя…
– Ну вот, Герман! Попробуй скажи, что не король я! Девять минут. Ну?
– Гигант ты, Сорока, истинный титан. Прими моё полное восхищение и прочее такое всякое. Слушаю тебя, родимый человек!
– Не вижу подлинной радости, Герман, вялый ты сегодня экой, жёваный прямо! Аль печаль?
– Чудится тебе, Ванятко. Я внутри смеюсь и подпрыгиваю. Выкладывай, зачем звал.
– Нет, ты ответь сперва, а потом поглядим. Я ведь не просто тут, я обрадовать тебя намерен. Спасти, можно сказать. Взяла тоска – а друг сердечный Сорока и несётся на выручку. Летит, словно Бэтмэн в кевларовых труселях. Раз! – и нет хандры, и не было! А?
– Да. Спасай давай, Сорока, дозволяю. Может, невесту мне очередную приглядел? Или любовницу?
– Нет, это нет. То есть Танька на подобную тему была очень запамши, у неё и нынче рецидивы случаются, но купируем. С бабами о бабах говорить вообще образовательно! «Вон, смотри, какая интересная женщина!» – и тычет при этом в такое крокодилище, что хоть святых выноси.
– Пожалуй, хотя тут могу лишь верить. И что, ни разу не совпали?