А что если приложить эту самую фигурку к резонатору растопырчатого нашего ксилофона? Что может выйти? В наплечной сумке слегка топорщились бока музыкальной рогатины; рядом размещался и сопряжённый молоток. После давешних чердачных камланий весь колдовской скарб было решено держать под рукой. Добраться до нужного дома быстро не выйдет: во-первых, придётся поворотить назад и оседлать-таки припаркованную у института машину (как не вспомнил-то о ней, вот что загадочно); во-вторых, переться сейчас по пробкам через центр… Хотя на автобусе выйдет ещё гаже, а метро там вовсе нет, – с полчаса от него пешком…
Мобильник дёрнулся в кармане неожиданно громко и ощутимо.
– Жорик? – сказала трубка искательным голосом. – Жорик, ты дома?
– Нет, Яков Михайлович, меня ещё трудоподвиг не доел. Говори, что надобно?
– Жорик, я смотрю на тебя, как на Кассандру в штанах, и мне страшно, что ты сделал это на живом мне. Я даже не знаю, где у тебя совесть?
– Ну здесь ответ простой: не было и не предвидится. А в чём, собственно, печаль?
– Тахикардия, Жорик! Сказали, что вовремя пришёл, что это нервы и сидячая жизнь. Взяли кровь и разные глупости и дали жменю порошков.
– Я счастлив, Терлицкий. С тебя, между прочим, это… Не отвертишься.
– Жорик, я понесу тебя на руках, как только доктор разрешит мне делать ерунду. Но я о другом, Жорик: твой Федор Пирогов – он Иосифович?
– Иосафович.
– Жорик, кажется, я знаю, где сейчас есть именно такой.
…А спасти же от гибели такого человека есть средство.
Есть, только его нужно найти…
Больничный коридор походил на какую-то звездолётную трубу из пионерских фильмов: серые стены перетекали в серый же линолеум пола, сверху давил подвесной пластик, а в торце блекло тлел слепой квадрат окна.
Терлицкому этот лазарет присоветовали как первейший по делам сердечным, и, видать, справедливо: докторишки Якова Михайловича послушали, покрутили и моментально классифицировали. О том, почему совсем недавно коллеги в другой клинике ни полсловом об аритмии не заикнулись, завотделением рассудил просто, сказав, что служат там лохи гондурасские и что, слава Всевышнему, кто-то умный приволок-таки Терлицкого на цугундер. И не положить ли его по этому поводу на дневной стационар?
От последней идеи в конце концов отказались, но, пока дискуссия бурлила и пускала пар, Яков Михайлович услышал мимоходом фамилии неких недужных, которых собирались отселить, переместить, объединить или что-то наподобие, и среди них вдруг всплыл старик Пирогов. Вот, собственно, и вся предыстория.
Пирогов помещался в маленькой палате на двоих, но соседняя койка пустовала. Из-под одеяла виднелось желтоватое иссушенное лицо и кисти рук; и к тому, и к другому вели какие-то трубки и провода. В воздухе висел лёгкий перемешанный смрад лекарства, хлорки и нечистот. Дышал старик с усилием.
То, что Пирогов вовсе не тот, Георгий понял уже с порога, но уходить не поспешил. После немыслимой гонки, предпринятой в последний час, метаний по больничным корпусам и попыток что-либо выяснить требовался привал. Вот его и решил устроить себе измотанный антиквар, в буквальном смысле привалившись к стене и созерцая распростёртое перед ним на кровати тело. Тело хрипло дышало; опущенные веки то и дело подёргивались.
После звонка Терлицкого Георгий рысью припустил к ближайшей станции метро (и правда, по пробкам переться через весь город оказалось бы дольше и муторней), доехал с пересадкой до нужных новостроек, поймал частника и вскоре стоял уже у хилого железного частокола вокруг лечебных корпусов. Здесь и начались странствия от крыльца к крыльцу, с этажа на этаж, невнятные попытки объяснить, кого же он ищет (вопреки логике и регистрационному порядку, ничего о Пирогове с редким отчеством в базе не оказалось). Наконец, после двух звонков Терлицкому и личной беседы с тем самым заведующим, что сватал Якова Михайловича на казённый харч, искомого старика вычислили. Но лежавший в железной койке и утыканный шнурами Федор Иосафович был Георгию отнюдь не знаком.
Сморщенные веки ещё раз дрогнули, Пирогов отволок мутные глаза и вытаращился на пришедшего. В тишине палаты слышалось только слабое жужжание каких-то, вероятно, осциллографов да тиканье будильника на тумбочке.
– Добрый день, – сказал Георгий, нимало не рассчитывая на ответ.
– Здравствуйте, – произнёс старик неожиданно сильным, чуть хрипловатым голосом, странным для распластавшегося навзничь дряблого туловища. – Вы ко мне?
– Как сказать, – Георгий неспешно разглядывал своего негаданного собеседника. – У меня пропал добрый друг по имени Фёдор Иосафович Пирогов. Словно в воду канул. Нигде его нет, никто про него не знает. Я и стал искать. Искал-искал… Вот вас нашёл.
– Я Фёдор Иосафович Пирогов, – признался старец.