Вот нынче с утра он загрузил карманы первым, что попалось, – старой маленькой курильницей да парочкой амулетов – и явился к открытию, как ни в чём не бывало, морда кирпичом. Вышел Цай проветриться, чайку похлебать за углом, а тут раз! – и два носатых. Посмотрели, покряхтели, а Чжан-то им – опа! Амулет!
Берите, говорит, недорого! Те крутили, вертели – сколько? Чжан помялся, да такую цену заломил, что самому дурно стало. А они ничего. Потоптались да купили! И амулеты, и курильницу. Не торговались даже. Пять долларов отдали! Пять! Доллары, понятно, брать нельзя, даже инвалютные юани нельзя, но ведь это носатые! Кому они накапают? Взял Чжан свой заработок, сунул в карман, а Цаю – ни слова, чтоб он сдох, скаред трухлявый! Вот так и положил сегодня будущий хозяин гостиницы начало собственному капиталу. Пять долларов! Это ж полмесяца вкалывать, а тут оп! – и вот они. А дома этой древней рухляди – пуды, за год не перетаскаешь.
Сичжимэньский вокзал проплыл справа, миновала и здоровенная барахолка напротив него, и впереди открылась широкая дорога с поворотом на север через пару километров. Ну, поехали потихоньку…
Вот он, вход в зоопарк, а впереди слева вздымается на фоне погасшего неба огромный белёсый силуэт с башенкой. Сиюань-гостиница. Новьё. Тоже дорого и носатых тьма. Ничего, насосёмся денег от отеля в центре – нужно будет приткнуться к чему-то похожему. Там, небось, шелупонь разная не работает, вроде старика Цая. Там каждый швейцар – министр!
Вот такое место как раз для Чжана. Лишь бы разгону хватило – домашних железок и туполобых туристов…
Вдруг что-то призывно блеснуло рядом с дорогой, чуть впереди. Чжан всмотрелся – пусто; померещилось. Нет, снова блеснуло. Вон ещё раз. И опять. Теперь ясно видно, что блестит через дорогу. Тут все направо поворачивают, а это мерцает в парке Фиолетового бамбука. Может, и верно праздник сегодня? А ну-ка…
Сяо-Чжан перекатил на другую сторону улицы, примкнул велосипед к ограде и зашагал по тёмным аллеям знаменитого парка. Удивительно, но в этот час, когда старики выбираются обычно посидеть, посудачить, поразмять кости на воздухе, аллея оказалась совершенно безлюдной. Она уводила всё дальше и дальше, но манящего свечения больше нигде не показывалось. Вдруг позади отчётливо шаркнуло. Сяо-Чжан обернулся… Последним, что он увидел, были два надвигающихся глаза, горящих пронзительным жёлтым огнем.
Георгий порывисто вдохнул и чуть не скатился со своего брезентового насеста. Голова плыла, и уже привычно саднило в груди от вдавившегося защитного овала. Опять. Двадцать пять. Хотя бы не так сильно в этот раз, а то былой синяк ещё не отошёл.
Что же это сейчас показывали? То есть какое «сейчас» – минут девяносто, похоже, он тут восседает с рогатиной в обнимку.
Георгий посмотрел на хронометр – стрелки замерли на половине второго и не собирались шевелиться. Да и хрен с ним.
Итак, вывод: Чёрный гость – он и в Китае чёрный. Вон он вам, пожалуйте. «Чтобы видеть». Любуйтесь. Ну? Собственно, если грипп, корь или дизентерия бывают где угодно, отчего бы и всякой огнезоркой хромоногой гадости не попасться хоть в Китае, хоть на Мадагаскаре? И прежде, и теперь?
Или не так всё просто? Мерзотный юноша – ну так это тоже штука международная: море их разливанное, как недавно уверял Рольгейзер. Выходит, показали Китай, потому что бляшка оттуда и с юношей означенным пересекалась. А была бы из Камеруна? Кстати, чего там ещё болтается по карманам?
На брезент посыпались мелкие монетки, смятые визитки, пачка засохшей до бетонной крепости жвачки… Значок со статуей белградского Победника! Вот тебе и раз, это сколько же он тут провалялся? Уже забыл, когда и ездил… Ну что ж…
Резонатор прильнул на сей раз к сербскому значку, и снова мягко зазвенела под колотушкой железная выдвижная полоса. Тара-там-там там-татам…
Очертания крепости Калемегдан то прорезались в лучах подсветки, то тонули в ночном тумане, всё гуще забиравшем дорогу. Собственно, вглядываться как раз было не нужно, Ратко с лёгкостью достиг бы до любого уголка фортеции и с закрытыми глазами: шутка ли, столько лет отдать этому каменному городищу, безвылазно копаясь в стуженых ямах, обдирая кожу об углы кладки и сметая кисточками пыль со ржавых железяк? Теперь докопался и досметался. К чёртовой матери ваши куртины, пора и честь знать.
Шаги вытопывали по ступенькам вверх на холм, к дорожке, идущей параллельно реке Саве. Впереди, у самого её слияния с Дунаем, располагалось излюбленное когда-то Раткино место, где так славно было постоять в одиночестве, особенно ночью, когда нет толп туристов, шума и толкотни. Постоять, помечтать, поразмышлять о собственном пути, лёгшем меж этих древних стен, о том, что каждый день раскопок больше и больше стирает и без того зыбкую для Ратки грань времён, и что можно вот так, наяву, запросто ахнуть в непостижимую стремнину ушедшего, коснуться её, чуть что не лизнуть, переместившись за мгновение на века…