«Дорогие мои Любаша и Катенька! Могу только надеяться, что вы догадаетесь сюда заглянуть, но веры мало: Катёнок наверняка не вспомнит, что я рассказывал про освящение статуй. Да и дождётся ли вас в целости наш грозный охранник? Слишком несоизмеримо творящееся его предназначению. Однако же, пустое. Не то хочется сказать вам и не о том вспомнить».
Измождённый, ссохшийся до костей человек слюнявит химический карандаш и продолжает выводить ровные строки на сероватом рыхлом листе. При дыхании изо рта у него вырывается пар: в подвале, где он пристроился подле грубых дощатых ящиков, отчаянный холод. Впрочем, кажется, холод этот везде – в маленьком, как бойница, прямоугольном проёме на уровне глаз видна заметённая снегом улица, искалеченная рытвинами и ямами; ломти домов словно скушены, в слепых провалах окон чернота. Уцелевшие строения щетинятся заклеенными накрест и заколоченными стеклами; в воздухе висит оглушающая тишина, прерываемая только унылым боем метронома из жестяных раструбов на столбах.
«…У нас сейчас небывалое затишье, не слышно даже отдалённой пальбы или взрывов. И дивный сахарный снег». Непонятно, молод или стар этот человек, старательно царапающий синим грифелем по плохой бумаге. Поразительно другое – глаза, не потухшие, но, наоборот, живые, будто светящиеся; настолько живые, словно в них перетекла вся сила обескровленного тела, выстуженного дома, растерзанной улицы. Глаза, внимательно следящие за трудными росчерками химического стержня.
«…самые главные и любимые. Одна мысль о вас даёт мне надежду…»
Карандаш пишет и пишет, строчки, покрыв страницу, переходят на испод листа.
«…должны это помнить. Ни в какие, даже самые отчаянные поры нельзя допустить, чтобы этот огонь отняли. Валерий Иннокентиевич был прав, и я тоже заклинаю вас…» Пальцы дрожат всё больше. Вот и вторая страница исписана почти донизу.
«Моя любовь всегда будет хранить тебя и Катёнка. Потому, что нет мрака. Потому, что нет ничего в мире важнее. Потому, что теперь я научился, наконец, видеть и понимать».
Человек складывает листок пополам, затем ещё раз, затем ещё, аккуратно сворачивает полученное в трубочку и просовывает её в отверстие на задней стенке чёрной барельефной маски. Пробка плотно запирает тайник. Она тоже чёрная, с давленным, едва заметным рисунком: лаконичные перекрестия по краям полого центра. Но кто же их заметит на бугристой и шершавой изнанке Защитника?
– Твою ж душу распротак! – явственно проговорил Георгий, выпуская из рук нежданно потяжелевшую деревяшку. Пора завязывать, окончательно пора, а то дышать уже вовсе невозможно. Как бы не треснуло чего там в грудине…
С невероятной надсадой антиквар взгромоздился на четвереньки, подтянул к животу одну ногу, потом вторую и, подвывая, разогнулся. Собираться нужно, собираться. Подошва чиркнула по рисункам в пыли, и в следующее мгновение воздух разорвали сотни звуков, шарахнувших по перепонкам и заполнивших голову, грудь, кажется, даже костные каналы… Да ведь не громкие звуки-то, еле-еле гудит или гремит откуда-то с улицы, снизу, издалека… Но слышно так, словно в каждой жиле стетоскоп. Между прочим, а часы идут! Тридцать одна минута второго. И на мобильнике тоже.
Георгий заскользил по адресной книге, мазнул пальцем экран и приложил тёмную пластину к продолжающему пульсировать виску.
– Суховатый? Здорово, брат, здорово. Нет, не передумал, не переделал… Ты мне для другого припомнился, Демьяша! Вот именно. А дай ты мне телефончик Екатерины Константиновны! Да, такая вот нужда. Диктуешь? Внемлю!
– Внемлю вам, Георгий Игоревич, и оторопь берёт! – Аниханова смотрела строго и скорбно, словно трибунал на еретика. – С каких это пор мы отчитываемся трудами в печати? А ну как издательство возьмёт да и передумает, – тогда как?
– А ну как книга выйдет, а издательство весь тираж возьмёт и с маслом съест? А те экземпляры, что в продаже, – выкупит и тоже… Того… У нас своё издательство имеется? А типография своя? И какие ко мне тогда вопросы? Я за трудоподвиг в печатнях не отвечаю. Откройте свою – поговорим!
– Остроумием блеснуть пытаетесь?
– Чур меня, чур! С чего бы? Я вполне серьёзен. Откройте типографию и налаживайте там соревнование, кто кого перепечатает!
Просто вижу сборную по ускоренным книгородам – «Красный обрез». С девизом «Наш каптал вашего топтал!» Давайте, Ангелина Семёновна, не пожалеете! Самовыразитесь!
И, оставив Аниханову переваривать услышанное, Георгий гордо прошествовал к себе на сектор. Аж настроение поднялось, ей-богу!
– Кирюша, по мою душу никто больше не наведывался? А то мне бы от научного поиска бы… Нет? Тогда адьё!
Мобильник настойчиво заголосил. Ну неужто опять переться сейчас на какие-нибудь сходы и разводы или писать очередную тарабарщину? Впрочем, нет, звонил трудящийся Сорока.