Вот только кого выволочет теперь на свет божий, кто из двоих причапает здороваться на гадкий перекресток? А ну как снова не отрок в курточке? Если честно, по секрету так, – а и плевать! Какого вот хрена теперь колотиться, если дальше уже и правда немыслимо? Что потеряю: никчемную бобыльскую рутину, постыдные копошения без цели, черноту в душе? Стоп-стоп, здесь поаккуратней бы. Как там значилось о сеятеле черноты, в которого перелицовывает наш огнешарый истукан? Да хоть бы и как! Жить и трястись, мол, заявятся за тобой, припрётся этакая вот страхолюдная паскуда – непереносимо. А даже если и вытерпеть, если ото всех убежать и загородиться, то чего ради? Чтобы в один прекрасный день угодить на казённую койку, всеми забытым и забывшим себя? Да и сейчас разве уже не позабыл себя напрочь, причём ещё чёрт знает как давно, разве не стыд за это своё убожество заставлял годами чураться старика Пирогова, разве не мерзко нынче с собой самим наедине? Да и лучше ли на миру?..
Георгий шагнул на дорожку сквера впереди. Под ногами легко хрупнуло, откатился вбок крошечный камушек, и шаги зашуршали и зачвакали по тяжёлому утоптанному песку. Июль, вестимо, давно отошёл, но белёсый пух в створе оградного просвета настолько смахивал на тополиный, будто природа решила внезапно рвануть вспять, чтобы окончательно поглумиться над промёрзшими горожанами. Пух чуть кружил и стелился вдоль аллеи. По самой середине тропы Георгий замедлил ход.
Вытащенный витой молоток принялся привычно уже чертить чуть заметные перекрестия, набалдашник музыкальной рогатины замкнул внешний круг, и пало беззвучие. Единственным, что удавалось расслышать, было похрустывание песчаных катышков под ботинками. Георгий переступил несколько раз на месте, слегка привстал на носки, пытаясь унять занимавшуюся в коленях дрожь, и водрузил резонатор на плечо.
Первый же удар заполнил площадь целиком, звук будто бы саданул о стены перекрестка, отхлынул назад и понёсся, прижимаясь к земле, в стороны по отходящим улицам. Тара-там-там там-татам… Мягкие касания деревянного навершия о пластины рождали в земле пульсирующее эхо, отдававшееся гудением по телу. И от этого гудения нестерпимо зазвенело в голове, засаднили зубы, а перед глазами принялись стекаться округлые черные пятна. Тара-там-там там-татам… В звуковой лавине сотрясались ключицы и ребра, разглядеть что-либо сделалось немыслимо. Повторив фразу ещё раз, Георгий опустил руку и наново провалился в первозданную тишину колдовского круга. Интересно, а за его пределами действительно так громыхало при игре или только чудилось?
Чёрные пятна в глазах стали понемногу отступать, собираться к центру и, наконец, съёжились в единственную кляксу, видимую предельно ясно даже в ночной темени: смоляной силуэт с рыжими искрами в подбровии раскорячился прямо напротив, на высоком балконе Полежаевского дома. Зараза! Чего ж криво-то как оно нынче, а? Или, может, почудилось, может, просто тень от лепнины?
Георгий встряхнул головой и снова разжал веки. Угловатая фигура исчезла с балкона, зато на аллее впереди свет дорожных ламп застило знакомое колыхание. Вот оно ближе, вот ещё, вот уже совсем рядом горящие головешки зрачков… Сердце исступлённо заколотилось в висках, а на грудину столь яростно налегло, что дышать стало нечем.
Чёрный гость стоял у самого края наведённой защиты. Сейчас было видно, что глаза светятся не ровно, но будто бы то вспыхивают, то снова притухают, как уголья на костровище. И с каждым их всплеском всё тяжелее давило на сердце, всё теснее вжимало под ключицы внезапно набрякший кисет с охранником. Едва не надсадившись, Георгий набрал воздуху, отбросил ненужные уже музыкальные деревяшки и, обмирая, чиркнул подошвой по колдовским песчаным узорам.
В ту же секунду мир вокруг исчез. Исчезли завитки ограды и огни фонарей, провалились в безвестность ниши и балконы Полежаевского дома, пропало всё: небо, воздух, деревья, трава… Георгий падал куда-то, а может, уносился вдаль, закручиваясь в заполонившем Вселенную пламени, бушевавшем вокруг неотступно реющих напротив зрачков. Пламя билось, взвихривалось белёсой плазмой и опадало багрянцем, клокотало, пронизывая плоть, рассевая её на доли атомов и размётывая их по самым отдалённым углам мироздания. Исчезли сомнения и печали, пропали сожаления, сгинули мечты и привязанности… Огонь плясал неистово, залихватски кидаясь во взмывы и перехлёсты, и в выплесках его явно сквозил ритм. Едва эта мысль мелькнула на краю рассудка, как содрогания пламени обрели звук, и сперва чуть слышно, но громче с каждым мгновением зазвенела, завыла, загрохотала роковая мелодия из Козловских черновиков. Тара-там-там там-татам… И в такт ей принялись возникать и таять в неизвестно откуда взявшейся посреди пламени черноте знакомые силуэты, лица, картины, слова…