Алина молча пожала плечами и снова углубилась в коробочки с пилюлями.
Георгий опёрся спиной о стену и закрыл глаза. Какой тяжёлый, серый и беспросветный день! Как, впрочем, и все в последнее время. Несчастный старик, презревший свой талант, любовь, семью и теперь не способный рассмотреть перед смертью ничего стоящего в отблеске погасших лет… Жалкие копошения вокруг отчётности на работе… Одинокая Карсавина, не постигающая последнего письма своего гениального отца… Измученные люди, измученные лица, потухшие глаза, давящее небо, провисшее до самого асфальта… И полнейшая невозможность вырваться, выскользнуть наружу, за пределы этого унылого ада. Будто бы кровь сочится из жил, растворяясь во влажном студне угрюмых часов, недель, декад, и с каждым вздохом её остаётся в слабеющем сердце всё меньше, меньше…
Георгий вздрогнул и открыл глаза. Похоже, он ненароком провалился в липкую предвечернюю дрёму и теперь совершенно не представлял, сколько проспал здесь, на клеёнчатой госпитальной кушетке.
Стол напротив пустовал. Стаканчиков с таблетками на нём не было.
Расквашенный неурочным забытьем антиквар поднялся на ноги, с силой выгнулся, водрузил на плечо сумку и, потоптавшись мгновение, двинулся к выходу. Мелькнувшая было мысль заглянуть ещё раз к Пирогову растаяла в густеющих за окном сумерках, сырой стылый воздух обдал отёкшие ото сна веки и принялся сочиться за одежду. Георгий запахнулся плотнее, поправил шарф и зашагал по пузырчатой асфальтовой тропе к еле различимым в потёмках воротам.
Шёл он, как во сне, словно бы находился в эту минуту бог знает как далеко, и лишь временами проявлялся въяве, чтобы не сверзиться и не потеряться окончательно. Последнее, впрочем, скоро перестало заботить: Георгий двигался, сам не представляя куда. Горечь и уныние, копившиеся беспрерывно, настолько заполнили грудь, что царившее вовне окончательно утратило важность. Георгий брёл, а вокруг выказывались плохо узнаваемые, а порой и вовсе безвестные ему улицы, площади, скверы… Потом возникла Нева. Последним врезавшимся в память были поручни Большеохтинского моста. И дрожащие на мёрзлой воде тусклые дроблёные блики.
Дроблёные блики от фонаря масляно перекатывались по краю исчерна-синего номера дома; впереди виднелся замысловатый и безлюдный перекрёсток. Или площадь? Нет, всё-таки перекрёсток, Георгию даже припомнилось, как зовут улицу, отходящую от него под странными углами, – Новгородская. А вон та, наискось, – Старорусская. Да. Архитектурная махина через дорогу, модерновая такая, с башенками и перепадами, – вроде как креатура купца Полежаева, в смысле, для него строилась. Это как же сюда занесло-то?
Георгий сделал несколько неспешных шагов к перекрёстку и снова остановился. Странное место. Когда-то бывал здесь чуть не через день, но так и не отделался от чувства, что это уже не тот город, который за углом, а что будто бы при подходе швырнуло тебя разом в параллельную вселенскую хмурь, где окна мертвы, а дороги ведут в никуда… Так и не притерпелся.
Именно в никуда и ведёт обглодыш улицы, утыкающийся в ворота Центральной ТЭЦ, – и не тупик, и не проезд. А правая часть – та катится прямиком к Пятой Советской и, что примечательно, как раз мимо грузинской церкви… Мимо церкви, значит… Заворачивающий вбок кусок Новгородской – он до Невского ползет… Чем не большак?..
Георгий отступил и принялся озираться: нет ли какого-нибудь могучего кабака по соседству? Кабака не виднелось, впрочем, и не пёс бы с ним? – следом за ТЭЦ, чуть к северу, залёг главнейший водочный комбинат! Как же он мог забыть-то, ведь специально сюда и приезжал к одному из замов – лампу бронзовую втаривал… И с кладбищем гармония – Лавра чуть не за углом.
Холодный пот предательски подставил кожу ледяным полуночным порывам, одеревеневшие пальцы принялись теребить цепочку ключей. А не вспомнить ли чернокнижные наигрыши маэстро нашего Козлова, прямо тут вот и немедля? Не затем ли сюда вытащило? Или всё-таки плюнуть? Что оно может дать-то сейчас, что? А точно это не площадь? Ведь, мнится, называл её тот самый водочный зам Старорусской площадью, шутил или доподлинно? Нет, на номерах ничего похожего. Хотя без разницы. Место верное, кто-нибудь из друзей замогильных всенепременно пожалует.