Иногда на мгновение всплывали даже истории, простые или запутанные, и из всего этого исподволь, по капле начала стекаться, ткаться, вязаться в целое прошлая жизнь, судьба, так никчемно и бесславно растраченная и изломанная, что окончательная гибель её в чернильной пропасти – лишь благо и уход от бремени…
Благо?! Как благо? С каких таких хренов это благо? Нет сил перечить, нечему сопротивляться в распылённом по космосу естестве, сейчас и немой этот крик погаснет, расплющится в беспросветной огненной бездне и уже никогда не зазвучит вновь. Впрочем, как же? Если ничего уже нет больше, то кто слышит сейчас эту музыку, кто содрогается, когда перемалывает чернота скопленную память? Держаться, держаться за звук! Держаться всеми силами! Слиться с ним и не отпускать, чего бы это ни стоило! В тот же миг снова заныло в грудине и до рвоты стиснуло готовое лопнуть сердце. Держаться! Если болит, значит, есть чему болеть! Ну же! Тара-там-там там-татам… Вот уже бьётся мелодия в жилах, отзывается в руках, дрожит в окаменевшей шее… Нет, не сдюжить – разорвёт сейчас мышцы, если сердце первое не брызнет ошмётками: вот и окончательно нет воздуха, вот снова начитает заволакивать глаза…
Пальцы судорожно ухватились за воротник, потянули книзу, бесцельно заелозили по телу, сдавили в корче клапаны карманов… Сверток… что за сверток? Твёрдый и тяжёлый комок, замотанный в тряпицу… Едва лишь рука коснулась его, что-то мгновенно переменилось в бьющемся по телу ритме, звук вырос с новой силою, а вместе с ним вернулась и возможность дышать. Правая ладонь обхватила заветную латунную фигурку, и… Перед глазами возник вдруг напоённый закатом бульвар, смех пробегающей парочки, взмывающий птичий силуэт и запах велосипедной смазки… И голоса родителей… И взаправдашняя сказка, притаившаяся за каждым поворотом… Боль не отпускала, но это была уже другая боль, та самая, что роднится со счастьем новогодних подарков, что пронизает секунды рядом с самыми незаменимыми, что открывает ходы в безвременье…
Тара-там-там там-татам… Каждый звук пел теперь, обретал полноту, как давеча при верном сопряжении усатого резонатора; каждая нота давала сил и бежала по нервам и связкам, забиралась в самую глубь костей, с толчками крови неслась через сердце, заполняя его, а с ним и всю возвращённую плоть, этой благословенной болью и радостью, святой верой в чудо и жаждой чудес. Новый голос трепетал, бился, и от этих биений пламя вокруг принялось съёживаться, рваться, затухать, будто бы по нему залегли во все стороны миллионы трещин. Внезапно огонь взвыл, волною на предельном взлёте сшибся со взметнувшейся стеной звука… И обрушилось молчание.
Из воцарившейся черноты понемногу начали стекаться контуры домов, деревьев, уличных ламп… Георгий стоял на том же самом перекрёстке, но только не в сквере, а ближе к Полежаевскому дому, на асфальтовом пятачке прямо перед фасадом. Никого больше не было на ночном распутье.
Фонари не горели, как не светились и окна, но видно было прекрасно. Возможно, причиной тому служила несчётная россыпь звезд в антрацитовой бездне над головой, отливавшей по краям невероятной для этого времени и места синью. А где же набухшее одеяло из туч, где горьковатая водяная взвесь, с которой уже сроднились?
– Добрый вечер, Георгий Игоревич! – слышно произнесли за спиной.
Анастасий стоял на самом углу, погрузив ладони в карманы своей тёмной куртки и привычно приподняв воротник. Белоснежная шевелюра слегка полоскалась по ветру.
– И вам добрейшей ночи, менс-эдитор. Честно говоря, не удивлён, – Георгий обернулся к старцу и почувствовал, как под ключицами заломило, перехватывая дыхание.
– Что не удивлены – ожидаемо. А вот к мудрёным словам Валерия Иннокентиевича зря привыкаете: путаник он великий. Впрочем, позже. Грудина цела?
– Надеюсь. Но болит катастрофически.
– Ну, это поправимо, вам ли объяснять. Калита, полагаю, больше не понадобится, так что можете вернуть.
Георгий недоумённо воззрился на говорящего, потом, догадавшись, полез за пазуху и извлёк из-под одежды холщовый кисет. Контуры охранной плашки не угадывались в нём совершенно: вместо керамической таблички мешок заполняла теперь сухая глиняная пыль.
– Время им подошло, – пояснял старик, принимая дерюгу, – роль отыграна.
– Роль?
– Разумеется. В конце концов, что есть всяческое движение жизни? А это, – он широко повел рукой, – считайте, подмостки.
– Ну да, дяденька Шекспир нечто подобное уже загибал, лет пятьсот тому. Между прочим, не расскажете, отчего этакая иллюминация? Новолуние ведь, или путаю?
– К вам вопрос, милейший, к вам, не ко мне. Кому новолуние, а вы, видать, предпочитаете?.. – И Анастасий кивнул вбок. Георгий обернулся и уставился на полный яркий диск над соседней крышей.
– Быть этого не может, – заключил он, разглядывая светящийся лунный круг. – Хотя о чём бы это я? Чёрного гостя больше нет?
– Для вас – нет. Вы же это имели в виду?
– А вообще?
– Не существует такой штуки, как вообще, Георгий Игоревич. Повторяю, для вас Чёрного гостя отныне нет.
– Значит, я, как там… стал собой?