Я был на вахте, не спал и, не поворачивая головы, толкнул Этука. Он открыл глаза и, уставившись с удивлением на деловитого грызуна, тряхнул Велу. Тот с шумом повернулся, и зверек юркнул в щель.
На следующий день, рискуя встретить медведя, мы накопали приличное количество ивовых корешков для нового жильца. Разложили угощения так, чтобы они выглядели как можно более привлекательно, – зверек быстро вылез и принялся за дело. Но никаких фамильярностей он не допускал. Мы полюбили это создание, особенно за его застенчивость. Прыгая попеременно от укрытия к корешкам и обратно, зверек умудрился перетащить в свою норку все, что мог унести. Затем он скрылся так же внезапно, как и появился.
Через пару дней он вернулся в сопровождении компаньона – это была его супруга. Чу́дные маленькие создания, немного крупнее мыши, с мягким пушистым мехом перламутрово-голубого цвета и розовыми глазками, но вот без хвостиков. Крошечные изящные лапки до самых коготков были покрыты шелковистыми волосками. Эти очаровательные зверьки вывели нас из оцепенения, вызвав порыв энтузиазма. Несколько дней лемминги изучали наши намерения. Затем они обустроили себе спальные места прямо у меня над головой и стали постоянными жильцами.
Их доверчивость нас подкупала, и мы обращались с ними, как с дорогими гостями из королевской семьи. Не считаясь с трудностями, чтобы обеспечить их деликатесами, мы отваживались выходить в темноту и метель на целые часы, чтобы накопать вкусных корешков и мха. Каждый день оборудовалась небольшая сцена со специальным освещением. Стараясь продлить эти театральные представления грызунов, мы снова и снова их подкармливали, пока они не растолстели и не стали слишком ленивыми, чтобы выползать из своих постелей.
Они были нашими добрыми, аккуратными и опрятными товарищами по жизни в лагере, всегда знали свое место, никогда не пытались занять наши меховые постели или залезть в наши съестные припасы. С обостренным чувством справедливости и аристократическим видом они проходили мимо наших мисок с мясной пищей, даже не пытаясь отведать ее, прямо к своим растительным деликатесам. Дней за десять до середины полярной ночи они впали в спячку и проспали более месяца[100]. Мы снова остались одни. Даже медведи нас покинули.
Потекли унылые мрачные дни, почти без происшествий. Холод усилился. Штормы стали продолжительнее и свирепее. В своей подземной берлоге с единственным оконцем, затянутым шелком от палатки, сквозь которое можно было наблюдать за темными ночными бурями, мы оказались словно в заточении. Столкнувшись лицом к лицу с духовным голодом, без развлечений, удовольствий, без интересной работы и книг, исчерпав все темы для разговоров, мы несли шестичасовые вахты, которые растягивались на недели.
У нас не было ни сахара, ни кофе, ни крупицы цивилизованной пищи. Только мясо и жир – хорошая и полноценная еда в таких условиях. Но желудки устали от однообразной животной пищи. Темная берлога со стенами из шкур и костей, с полом, покрытым ледяными слезами, не давала поводов для радости. Безумия, пугающего сумасшествия можно было избежать только с помощью физического труда и долгого сна.
Жизнь в этом подземелье была, по-моему, похожа на жизнь человека каменного века. Внутри холодно, сыро, темно. Когда горели наши жалкие светильники, под потолком температура оставалась сносной, но на полу – ниже нуля. Постель представляла собой каменную платформу, достаточно широкую, чтобы на ней могли разместиться трое. На ее переднем крае мы сидели, когда не спали. Перед постелью имелось углубление в полу, которое позволяло одному человеку выпрямиться во весь рост. Здесь мы по очереди одевались или просто стояли время от времени, чтобы размять онемевшие конечности [15].
По обе стороны от этого места находились две половинки оловянной миски, в которых горел бычий жир; фитилем служил мох. Эти лампы мерцали день и ночь, они давали почти неощутимое количество тепла. Мы могли различить лица друг друга, только вплотную приблизившись к этим светильникам.
Питались два раза в день, но без особого удовольствия. У нас осталось мало спичек, и из страха перед темнотой все тщательно следили за лампами. Мясо в основном ели сырым в замороженном виде. Ночью и утром из небольшой порции мяса варили бульон, но без соли, поскольку ее не было. Некоторое избавление от этого жутковатого существования я нашел, переписывая свои неразборчивые записи, сделанные в путешествии, – день за днем, ссутулившись, в темноте.
