Моей самой важной обязанностью стала подготовка к публикации заметок и наблюдений. Это позволяло занять себя полезным делом сейчас и сэкономить в дальнейшем не один месяц. Но бумага почти закончилась. Три мои записные книжки были давно заполнены, и оставался только маленький блокнот для выписки рецептов и две миниатюрные книжечки для заметок [16]. Однако я решил попытаться составить в них конспект своего повествования по главам. В моем распоряжении имелись четыре хороших карандаша и один ластик. Они сослужили добрую службу. Острым карандашом я писал очень мелкими буквами. Когда план книги был готов, я с удивлением обнаружил, как много слов может уместиться на нескольких маленьких страничках. Стерев ненужные записи, удалось освободить много места. Между строчками ранних заметок вписывались новые строчки – таким образом каждая страница содержала два разных текста.
Используя сокращения и тире, я изобрел свой вариант стенографии. Доведя до совершенства искусство экономии бумаги, я начал писать, выработав очень полезную привычку тщательно формулировать каждую мысль, прежде чем браться за карандаш. Так я подготовил целую книгу и несколько статей. Заметками были покрыты даже карты – да вообще все, на чем можно писать. Всего было написано 150 тысяч слов. В результате мне удалось побороть полное отчаяние, которое в условиях безделья открывает прямой путь к помешательству.
Страница из дневника Фредерика Кука за октябрь 1909 года.
Немало было и срочных задач, обеспечивающих нас работой. Метели угрожали завалить вход в нашу темницу, и часто приходилось его прочищать. Ежедневно нужно было нарезать полоски жира для ламп. Время от времени мы пополняли запасы мяса, которое помещали в углу, так как ледяные четвертины туши овцебыка оттаивали несколько дней. Ежедневно набирали лед и складывали его в пределах досягаемости, чтобы постоянно иметь полный котелок воды. Из-за тепла наших тел и дыхания на полу постоянно намерзал лед, который время от времени приходилось удалять. На шкурах, которыми мы накрывались, образовывалась изморозь, имеющая такое же происхождение, – ее также регулярно счищали.
Примерно раз в неделю с костяных стропил мы соскребали сажу от коптящих ламп, которую порядочная эскимосская хозяйка не потерпела бы ни минуты. При стоградусной разнице температур воздуха внутри жилища и снаружи сквозь каждую щель дул настоящий бриз, так что вентиляция была отменной. Чистоту жилища можно было бы назвать приемлемой, несмотря на то, что мы сами за шесть месяцев приняли всего одну ванну, да и ту в результате нежелательной случайности.
Многое еще предстояло сделать для подготовки к возвращению домой после окончания ночи. Нужно было спроектировать и изготовить новое снаряжение. Нарты, одежда, лагерные принадлежности – все, что ранее использовалось, износилось. Кое-что еще можно было отремонтировать, но почти все требовало переделки. В новом переходе мы должны были вместо собак впрягаться в нарты, и их загрузку следовало тщательно продумать. Прежде чем мы ступим на берег Гренландии, нам предстоит покрыть 300 миль, полных неизвестности. Только желание добраться до дома придавало нам душевные силы в эту мрачную ночь. Мы нареза́ли полосками мясо овцебыков и сушили его над лампами. Жир топили и формовали для переноски, чтобы использовать как топливо.
Но, несмотря на все усилия, мы постепенно погружались на самое дно арктической ночи. Слабое полуденное свечение неба на юге стало неразличимым. Только ход Большой Медведицы и других звезд говорил о времени. Нам казалось, что больше всего нас раздражает постоянный ветер. Но теперь стало тихо, ни одно дуновение ветерка не тревожило тяжелой черноты. И снова мы были недовольны – теперь уже этой мертвой тишиной. Предпочтительнее оказались штормы, ибо мы приветствовали все, что побуждало к действию.
Однако тишина была все-таки мнимой. Из морозной дали доносился звук ветра. Постоянный приглушенный шум создавали скалы и ледники, которые раскалывались, и снежные лавины, которые срывались вниз; правда, шум этот мы слышали только тогда, когда ухо соприкасалось с каменным ложем постели. Температура держалась на уровне −48° F, так низко, что временами казалось, будто потрескивает сам воздух. Все живые существа были погребены под снегом, вся природа спала. Мы сами были погружены в ментальную пустоту.
Вскоре после наступления черной полуночи я начал испытывать любопытное психологическое состояние. Оцепенение, накопленное в пути, рассеялось, и я начал видеть себя, точно в зеркале. Я не могу объяснить этого иначе. Говорят, что у человека, падающего с большой высоты, за короткое время перед глазами проходит вся его жизнь. Со мной происходило нечто подобное.
