Эскимосы начали задавать вопросы. «Живут там люди и животные? Птицы летают? Большие корабли, вроде наших пароходов, плавают по морю?» «Да, – ответил я им. – Люди, животные и растения живут там, как и здесь». «Но за что они держатся? – спросил Вела. – Я понимаю, растения могут цепляться за землю корнями, но люди и подвижные животные без крючков на ногах упадут с Земли. Если наш мир – это шар, как ты сказал, то там голова будет внизу, а ноги вверху. Люди, камни и вода, все бы упало. Как могут птицы летать вверх ногами? Как могут суда плавать дном вверх? Здесь мы стоим на земле. Наш вес нас держит. Там, на нижней поверхности твоего земного шара мы бы упали. Нет, земля плоская, и раз мы можем по ней ходить, никакая другая мысль о ее форме нам не понятна».
Затем Этук взял слово в защиту эскимосских представлений о плоской Земле. Я слушал его с почтительным вниманием, задав несколько вопросов, поскольку мне полагалось быть как минимум таким же вежливым и снисходительным к их представлениям, какими они были к моим. Этук начал с пересказа известного этнологам мифа о Седне. Согласно этой легенде, в далеком прошлом было время, когда на Земле существовали только огонь и свет, созданные человеком. Этук рассказал: «Прекрасная Седна была одна в иглу, ожидая своего любимого. Было темно и холодно. Лампы не горели. Пришел мужчина и притворился ее любовником. Когда было слишком поздно, она обнаружила, что любовник – ее брат. Девушка громко закричала и убежала. Он последовал за ней. Погоня продолжалась долго. Наконец они достигли края Земли. Она шагнула в пространство и полетела. Он последовал за ней. Со временем она стала Солнцем, а он – Луной. Погоня до сих пор продолжается. Это доказывает нам, что Земля плоская»[102].
Я понял, что никакие мои аргументы не могут поколебать эту древнюю веру. Сказав несколько комплиментов, я попытался сменить тему, но Вела меня опередил. Он объяснил, как другие люди покинули Землю – одни случайно, как Седна, которая стала Солнцем, другие – спасаясь от наводнений и долгих ледяных штормов, третьи – в результате приключений на охоте. И все они стали созвездиями на небе. Мир легенд для эскимосов более реален, чем для нас Библия.
В другой раз, пытаясь сбросить оковы полярной ночи, мы обсуждали и сравнивали качества людей. Судя по разговору, мои спутники были немного осведомлены о человеческих расах, обитающих на Земле. Мы обсуждали цвет кожи, расовые признаки, питание, занятия и семейные отношения, но наибольший интерес был проявлен к первым людям на Земле. Эскимос – это пигмей, единственный желтокожий карлик среди разных рас пигмеев, и вместо того, чтобы чувствовать себя из-за маленького роста в подчиненном положении, он расценивает свою миниатюрность как большое преимущество. В основном такой взгляд возник в результате наблюдений за неприспособленностью большого белого человека к условиям Арктики. Многие исследователи, о которых эскимосы знали, были ростом в шесть футов или выше, и их обременительная громоздкость становилась не только трагедией, но и источником комических выдумок. У этих больших людей отмерзают носы. Руки и ноги мерзнут, что приводит к потере пальцев. Кроме того, они плохо переносят холод и лишения и в целом не могут сравниться по силе с маленькими пятифутовыми эскимосами. Я был вынужден с этим согласиться, поскольку при освоении Арктики такое в самом деле случается. Продолжая подобные рассуждения, нам придется прийти к выводу, что в будущем должен наступить век пигмеев. В развитии цивилизации время лошадиных сил прошло. Все, что требует от человека наступивший век машин, – это нажимать кнопки и двигать рычаги. Достаточно сообразительный карлик ростом в четыре фута может это делать лучше и с меньшими затратами энергии, чем шестифутовая гордость наших дней с бесполезным багажом жира и мышц.
Заглядывая в будущее в попытке оценить относительные достоинства человеческой силы, я был вынужден признать правоту эскимосов. Эволюция в наступающем веке машин, возможно, подарит нам расы пигмеев.
Наше чувственное восприятие, изменявшееся во время ночи, часто становилось предметом обсуждения. В первые недели темноты, только-только распрощавшись со снежным сиянием солнечного дня, мы с трудом могли что-либо разглядеть. Понемногу чувства обострились. Снижение эффективности зрения в темноте в какой-то степени компенсировалось обострением слуха, обоняния и умением ориентироваться, позволяющим найти дорогу. Однако со временем глаза стали более чувствительными к свету и цвету, как будто скрытыми для них ранее. Это можно объяснить, сделав допущение, что зрительный нерв становится более восприимчивым к длинным и коротким лучам на конце спектра, в которых при обычных условиях нужды нет. Но, возможно, насущная потребность восприятия окружающего мира, которое тем или иным путем все-таки должно быть получено, просто вызывала обострение чувств. Другими словами, мы научились ощущать невидимое, как это делает слепой человек.
