Вела пытался подобрать слова, чтобы выразить свою мысль, когда неожиданно картина изменилась. Фон неба потемнел, облака распались на тысячу рваных хлопьев и понеслись к зениту короткими бледно-розовыми вспышками. Хотя светящиеся участки были узкими, картина быстро менялась. Все небеса, весь воздух казались живыми. Спустя короткое время розовый цвет поблек, превратившись в отдельные вспышки на серебристо-серых линиях, а затем появились короткие колеблющиеся полоски необычного зеленого цвета. Они были настолько многочисленны и располагались такими правильными, похожими на облака скоплениями, что казалось вот-вот пойдет дождь из светящихся зеленых червячков. Внезапно все исчезло, послышались едва различимые звуки, а чуть позже вдыхаемый нами воздух стал приятен на запах и вкус. Тело ощутило некое воздействие, но это чувство быстро пропало, оставшись почти незамеченным. В Арктике и Антарктике я видел много более ярких сияний, но ни одно из них не действовало так сильно на органы чувств.
Вела произнес: «Это танец людей на небесах», и эти слова лучше всего выражали наши ощущения.
Один из нас постоянно находился на шестичасовой вахте, однако почти всегда бодрствовали сразу два человека, а когда что-то редкое привлекало внимание, никто не спал. Это сияние привело нас в необычно возбужденное состояние. Мы часто выходили, чтобы осмотреть небо и горизонт. Из своей берлоги выглядывали в смотровую щель, и это продолжалось долгие часы до рассвета. Наблюдали очень внимательно, но так и не смогли определить, когда именно электрический свет сияния превращается в утреннюю зарю.
Теперь, когда мы переводили взгляд с моря на землю, а с земли на небесный источник света, возникало ощущение чего-то безмерно великого, что невозможно выразить словами. Тишина, казалось, воцарилась по божественному велению. Ни живое существо, ни движение воздуха, ни шуршание снега или треск льда – ничто не нарушало покоя. Мертвая земля была залита жидкой синевой, которая нашим притупленным за ночь глазам казалась яркой, хотя свет был настолько слабым, что следы на снегу не различались.
Во время долгой «спячки» зимней ночью мозг работал так мало, что мы сделались сверхчувствительными к любому впечатлению. Теперь бездействующие печи были разожжены.
В этом предрассветном сиянии наступающего дня арктической радости сознание возвращалось к нам взрывами чувств. Страстно желая прервать мертвую тишину дикими криками, дав волю нашим голосовым связкам, давно отвыкшим издавать громкие звуки, мы не услышали эха. Под тяжелым покровом зимнего снега земля стала звуконепроницаемой. Как свет и тепло, звук поглощался и терялся в пуховом покрывале из замерзшего небесного тумана. Постоянно расширяющийся горизонт открывал глазам новые перспективы, и это было для нас настоящим счастьем. Хотя мрак многомесячной ночи лишь ненадолго прерывался в полдень, мы знали, что за рассветом придет день. Этот наступающий долгий день обещал многое. Мы были взбудоражены и полны энтузиазма в радостном предчувствии, но вокруг пока что лежала холодная безжизненная пустыня. Мы представляем Землю до появления первых форм жизни как пришедшую из небесного пространства массу, раскаленную и покрытую испарениями. Но часть Земли вокруг нас являла собой другой этап создания. Она тоже была покрыта испарениями, но замерзшими, в твердой форме. В этой унылой пустыне кристаллических испарений мы находили радость не в связи с ее благосклонностью к нам, а за счет наших знаний, полученных при жизни в других частях планеты. Если бы кто-то спустился сюда с небес, ничего не зная о благах природы в других местах, то интересно, что он подумал бы об этом царстве нулевого мира?[104]
Наш опыт говорит, что ни в одной части света мы не пребываем так близко к Создателю и Его деяниям, как в кажущемся хаосе полярных областей.
В нашем ледовом уединении время никогда не тянулось долго. Теперь, день за днем, в полдень, мы наблюдали потрясающие, великолепные картины. Как следствие некоего взаимодействия стихий, одновременно с тем, как южный свет осветлял синеву ночного неба, откуда-то появлялся ветерок, возникали и уходили облака, за которыми следовала непонятное смешение цветов. Природа, казалось, завидовала этим нескольким мгновениям безмятежного небытия в таинстве сотворения мира – секретам творения рук Божьих во времена зарождения земли из небесной энергии.
По мере того, как приближающийся день увеличивал рассветные сумерки до нескольких часов, у нас возникла тяга к общению с животными. Немного фиолетового цвета уже пролилось на черные снега. Погода стояла хорошая. Обычных звуков природы не было слышно, а необычные доносились в виде странного шума. Сама земля начала сотрясаться, стараясь сбросить с себя ледяные оковы. Какое-то время ни малейшего движения, которое можно было бы связать с чем-то живым, не возникало в поле нашего зрения.
