Примерно за две недели до восхода солнца появились наши лемминги и, как в танце, грациозными движениями начали приводить в порядок свой прекрасный голубой мех. Но они еще не совсем проснулись, и несколько дней были словно неживыми – бодрость, присущая грызунам, отсутствовала. Примерно в то же время из своего убежища стали прилетать во́роны и требовать пищу. Их было только трое – двое все еще беседовали с далекими эскимосскими девушками, как полагали мои спутники.
Позже, во время одной из прогулок, я нашел прибежище воронов и, к своему ужасу, обнаружил там двух замерзших птиц. Я не стал лишать Этука и Велу их поэтических фантазий. Печальная новость о тяжелой утрате так и осталась для них неизвестной.
Песцы лаяли с безопасного расстояния и тихо приближались, чтобы получить свою долю лагерного добра. На ближайших скалах кричали белые куропатки. Издалека, с пастбищ овцебыков, доносился вой волков, но нанести нам визит они не рискнули.
Медведь, как тень преследовавший нас повсюду перед наступлением темноты, был последним, кто на рассвете заявил о своих правах на дружбу с нами. Для этого были веские причины, о которых мы узнали не сразу. Прилетел медвежий аист! Но, как ни удивительно, мы изменили свое отношение даже к медведю. Задолго до того, как он вернулся, мы подготовили ему теплый прием. Наш новый, более философский склад мыслей, позволял думать о мишке получше. Прошедшим летом в самые трудные времена он сохранил нам жизнь. Подобную роль он мог сыграть и в наших предстоящих приключениях. В конце концов, у него не было спортивных наклонностей – он не охотился на нас и не причинял хлопот просто ради развлечения или из желания причинить нам неудобства. Цель его жизни состояла в очень серьезном занятии – добывании пищи. Разве можно его обвинять? Не было ли и у нас той же цели?
Проверка тайников показала, что мы еще богаты местной валютой. Осталось достаточно мяса и жира для нас, а также большой запас для других пустых желудков. Итак, чтобы подкормить медведи, для его услады, мы выложили несколько порций мяса.
В светлеющем ночном воздухе появился новый запах. Мы пристально вглядывались в оконце. На следующий день в 11 часов послышались шаги. Вместо хорошо нам известного наглого быстрого топота мы различили робкую неуверенную поступь. Смотровая щель была настолько узкая, что наблюдать за происходящим мог только один человек – и то одним глазом, поэтому мы установили очередь. Вскоре мы созерцали медведя, который с величайшей осторожностью прячась за камнями, приближался к нам. Голубой снег и желтоватое освещение придали его меху противный зеленый цвет. Медведь был тощий, костлявый и похожий на привидение. В его движениях сквозили хитрость и проворство песца. Однако он не мог получить свой завтрак, первый после стольких недель поста, без того, чтобы не предстать перед нами во всей красе.
Наша берлога, похороненная под зимними снегами, не беспокоила зверя, но размер груды мяса явно возбуждал любопытство. Когда до цели оставалось примерно 25 ярдов, внезапно последовала серия прыжков, и мощные когти вонзились в плечо овцебыка. Зубы животного заработали, как жернова. Медведь оставался здесь около часа и показал себя со всех сторон. Наша ненависть к зверю совершенно исчезла.
Прошло пять дней, прежде чем медведь вернулся. Все это время мы ждали его возвращения. Бессознательно у нас возникло братское чувство к хищнику. В дальнейшем мы поняли, что медведь принимал пищу в одиннадцать часов, один раз в пять дней. Медвежий календарь и часы работали с математической точностью.
Мы также узнали, что наш знакомый был мамой. После небольшой разведки в феврале мы обнаружили медвежью берлогу в снежной пещере, менее чем в миле к западу от нашей. В ней находились два маленьких энергичных медвежонка в белых шелковистых шубках, которые любого ребенка привели бы в восторг. Матери не было дома, и мы, не уверенные в ее дружеских чувствах и не зная ее местонахождения, не рискнули поиграть с близнецами.
Теперь, когда очистился горизонт и расширился круг знакомств, логово стало казаться нам гостеприимным домом. Наши души пробуждались к жизни по мере того, как мрак ночи исчезал в свете нового дня.
11 февраля заснеженные склоны Северного Девона впервые озарились восходом солнца 1909 года. Светило открыло природную темницу. Мыс Спарбо сверкал золотом. Замерзшее море блестело мерцающими лиловыми холмами. Мы вырвались навстречу радости и свободе. С отремонтированными нартами, новым снаряжением и вновь обретенной энергией, мы были готовы продолжить обратное путешествие в Гренландию и выдержать последнюю битву полярной кампании.
Когда полярный рассвет окончательно уступил место долгим блистательным цветным сумеркам, мы частично приостановили нашу физическую работу, чтобы дать возможность мозгу воспринять мир заново.
