18 февраля 1909 г. мы вытащили переделанные нарты из ледяной крепости и загрузили их для путешествия домой. Мы оставили мысль идти к проливу Ланкастер, чтобы ждать там китобоев. На американской стороне[105] эскимосов не было ближе залива Понд. До нашей штаб-квартиры на гренландских берегах было чуть дальше, но возвращение в Анноаток отвечало общим интересам.
Всю долгую ночь мы думали об обратном путешествии и, исходя их своих невеликих возможностей, подготовили новое снаряжение. Дополнительная трудность состояла в том, что, путешествуя в самое холодное время года, мы должны были взять с собой громоздкую меховую одежду. Кроме того, поскольку вместо собак в нарты впрягались люди, мы могли загрузить припасов не больше чем на 30 дней. За это время мы надеялись дойти до мыса Сабин, где отец Этука должен был оставить для нас тайник с продовольствием.
Мы отправились в путь вскоре после появления солнца, когда день был еще очень коротким, но замечательные долгие сумерки предлагали отличное освещение с восьми утра до четырех вечера. Четыре часа до двенадцати и еще четыре после полудня лучи восходящего и заходящего солнца метались по небу и отражались от сверкающих поверхностей на земле. Стремясь максимально использовать эту игру света, к походу мы начали готовиться еще при свете звезд, поэтому старт к берегам Гренландии и к дому был дан, как только тусклое фиолетовое зарево на северо-востоке осветило темно-синее ночное небо.
Мы были одеты в тяжелые меха. Температура держалась −49°. Легкий ветер уносил морозный туман из пролива Джонс и чувствительно колол наши закопченные лица. Нарты были перегружены и, чтобы тащить их по скрипучему снегу, требовались неимоверные усилия. Притворный, почти истеричный энтузиазм отражался на наших лицах, но мышцы были еще не готовы к такой нагрузке.
После первых же часов собачьей работы мы взмокли от пота и сменили тяжелые меха на легкие куртки из тюленьих шкур. В полдень снега вокруг словно воспламенились, а небо на востоке загорелось огненными языками. Но солнце не появилось. Мы долго сидели на нартах, восстанавливая дыхание и упиваясь этим давно не виденным небесным сиянием. Когда буйство красок сменилось полусветом холодных сумерек, мы налегли на постромки с удвоенной энергией. Лед был в хорошем состоянии, но силы убывали, и первое иглу было устроено всего в 10 милях от нашей зимней берлоги. Лагерная жизнь с новым снаряжением отличалась от той, что мы вели во время полярной кампании. Постоянной пищей стало сушеное мясо и полоски жира овцебыка. Формованный жир, служивший топливом, с тщательно изготовленным фитилем из мха горел в оловянной тарелке серповидной формы. На этой примитивной горелке мы умудрялись натопить достаточно воды для утоления жажды и изредка побаловать себя котелком бульона. Пока растапливался лед или снег, наполнявший иглу холод постепенно ослабевал, и мы заползали в спальные мешки из шкур овцебыка: приятный отдых и мечты о доме заставляли нас забыть о муках голода и пытке холодом.
Под конец восьмидневного форсированного марша мы добрались до мыса Теннисон. В этом переходе со всей очевидностью проявилось несовершенство нашей тягловой силы по сравнению с собачьей. Лед был свободен от торосов, гладкий, а погода стояла вполне сносная. Несмотря на это, при самых благоприятных обстоятельствах мы проходили в сутки только около семи миль. С собаками этот маршрут легко было бы преодолеть за два дня.
Приближаясь к земле, мы открыли два небольших островка. Оба они были высотой около 1000 футов, с обрывистыми берегами, и лежали милях в двух восточнее мыса Теннисон. Более восточный остров имел в длину около полутора миль (с запада на восток) и около трех четвертей мили в поперечнике (с севера на юг). Примерно в полумиле к западу от него находился островок поменьше. Никаких признаков растительной или животной жизни мы не заметили, хотя на льду было много заячьих и песцовых следов. Я решил назвать более крупный остров Этук, а меньший – Вела[106]. Эти скалы будут стоять как памятники моим верным нецивилизованным спутникам, когда все остальное будет предано забвению.
Побережье Земли Элсмир[107] от мыса Теннисон до мыса Изабелла было положено на карту в середине прошлого века с борта кораблей, при этом с большого расстояния от берега. С тех пор мало что удалось добавить. Широкий пояс паковых льдов вдоль берегов делал детальные обследования с судов очень сложными, но при нашем движении к северу по морскому льду мы надеялись держаться ближе к берегам, чтобы подробнее исследовать их.
Снова вперед! Фото и подпись Ф. Кука.
