В азарте работы по управлению ледяным плотом со снаряжением и собаками, двигаясь вдоль берега, мы опять промокли насквозь. Чувствовать холод было некогда. Со временем ледяная вода притупила чувствительность кожи. Неистовая активность, подгоняемая чувством самосохранения, порождала сообразительность и уверенность в действиях. Все это нам знакомо, но теперь влаги стало больше, и мокрый озноб длился дольше. После того, как мы протолкались, прогребли и продрейфовали около 10 миль в нужном направлении, дискомфорт достиг такого предела, когда необходима была очередная высадка. Выбрав природный каменный причал, мы опять сошли на берег.
Теперь, когда мы вновь стояли на земле, огражденные на время от проклятья паковых льдов, под сияющим солнцем, окруженные земными ароматами и пением счастливых птиц, мы чувствовали, как уже не раз в этом трагическом путешествии, что жизнь хороша. Но эйфория была недолгой. Наша одежда из шкур приклеилась к коже ледяной соленой коркой. Когда соленая вода начинает испаряться под влиянием тепла тела, происходит охлаждение. Зубы стучали так, что казалось, вылетят, и необходимо было быстро двигаться и активно чем-то заниматься, чтобы их не потерять.
Мы сбросили наполненные водой ботинки. Почувствовать под босыми ногами сухие камни чудесно, даже при температуре воздуха, близкой к точке замерзания. Вела, синий от холода, сказал: «Нам нужен костер». Он целиком побывал под водой. С его длинных волос капала ледяная вода. Но как мы могли развести костер? Топлива нет. Олени, которых мы убили, были худыми, как все животные в это время года. Даже костный мозг представлял собой вязкое желе. Этук, молчаливый, каким он становился всегда, испытывая сильные страдания, поднялся на несколько сотен ярдов между скалами и нашел там место старой лежки овцебыка и приличное количество сухого помета, затвердевшего подобно овечьему и похожего на мраморные шарики. Скинув куртку из тюленьего меха, он сложил в нее ценную находку и принес в лагерь. Немного погодя у нас разгорелся отличный костер, на огне варилось мясо. Тем временем мы стянули с себя мокрую одежду и загорали с удовольствием летних купальщиков на Кони-Айленд. Ну, не хороша ли жизнь? Ни для одного смертного на земле жизнь никогда не была слаще. Мы опять наслаждались культом арктических нудистов.
Все невольно не просто окунулись, а впервые за многие месяцы получили полноценную морскую ванну. Теперь мы исследовали костлявые тела друг друга на предмет чистоты – давно забытого нами социального наследия.
Вела сказал Этуку: «Твои уши черные».
Этук ответил: «Твои ноги черные».
У эскимосов нет специального слова, означающего грязь.
После непродолжительной взаимной критики эскимосы обратили свои взоры на мою обмытую, но не совсем чистую кожу. Вела произнес: «Наша кожа желтая, твоя не такая желтая. Я думал, твоя кожа, как белого человека, была белой, но теперь ты – желтый. На следующий год она будет темная, как наша».
Я ответил: «Да, моя кожа желтая. Кожа всех белых людей желтая, но не настолько желтая, как ваша. Под кожей все люди желтые, но сердце красное у людей любой расы и цвета. Все мужчины – братья. Все женщины – сестры. Все люди – одна семья или должны быть ею».
«Да, – сказал Этук, – но почему люди убивают друг друга? Почему индейцы нас ненавидят и почему мы ненавидим индейцев?»
Я дал толчок, отклонивший течение нашей беседы слишком далеко от привычного направления. Когда мы одевались к обеду, накидывая на плечи подходящие обрезки шкур, стояла тишина. Пока мы обсуждали свою наготу, темные облака закрыли солнце.
Вела сказал: «Я голый изнутри – когда мы поедим?»
Кипящий котелок был ответом на призыв его желудка. Собаки к этому времени обсохли и тоже подавали голос, требуя еды. В течение пары часов все непрерывно ели и наелись до отвала. Недалеко было много хорошей воды для людей и собак. После всех неприятностей день для нас заканчивался неплохо, и мы погрузились в долгий спокойный сон на холодных жестких камнях, казавшихся мягкими и теплыми по сравнению со льдом и ледяной водой.
