По дороге мы видели гусей, белых куропаток, зайца, песцов и волков. Волки сильно возбуждали собак, но, как и все волки, которых мы встречали здесь, они были дружелюбны и относились с почтением к нашему вторжению. Мы встречали либо семейные пары, либо волчиц с маленькими игривыми щенками. Ни один волк нас не атаковал. Чрезвычайно осторожные, они редко приближались на расстояние выстрела, но всегда долго следовали за нами, провожая воем – музыкой дикой природы.
Теперь мы были на высоте 500 футов над уровнем моря, и местность впереди медленно поднималась до снеговой линии, примерно до 2000 футов. По силе ветра и его порывам мы предположили, что где-то есть более низкий проход, через который проникает восточный ветер. После обеда движение по довольно гладкому подъему, покрытому травой, мхом или снегом, было медленным, но равномерным. Попадались голые скальные гребни и множество крупных разбросанных камней; тем не менее с одним разведчиком, идущим впереди и выбирающим дорогу, можно было тащить нарты, не снимая с них вещей. С подъемом ветер усиливался. Температура падала. Нас накрыли облака, видимость ухудшилась, но следы зверей обозначали наш путь – несколько свежих следов оленя, овцебыка и волков, а также много старых отпечатков. Повсюду валялись кости давно умерших животных. Мы находили даже скелеты медведей, волков и песцов – свидетельства смерти этих стремительных существ. Этук сказал, что мы сможем жить там, где эти наземные разбойники находят пищу, а я, также уверенный в нашей способности выжить, произнес: «Да, раз человек наделен рассудком, он должен выжить там, где песцы умирают».
Обессилев настолько, что идти стало уже невозможно, мы выбрали место для лагеря на сухих продуваемых скалах. Мы находились теперь далеко на перевале, и с некоторых точек могли видеть море: на востоке пролив Джонс, на западе – пролив Веллингтон. Здесь мы провели 4 июля[88] в безуспешных попытках защититься от холода в летних снегах.
Присев на холодные камни, чтобы перевести дыхание перед началом обустройства лагеря, мы обратили внимание, что окружающие скалы и снег отполированы ветром. Вязкий снег заполнял полости в скалах и неровности земли, как жидкий бетон на новой дороге. Это убедительно доказывало, что мы находимся в ветровом желобе, но выбора у нас не было. Мы должны пройти через это, иначе придется вернуться на зимовку в Бэби Лэнд. Нам следовало продолжать, пока позволяла погода, но в тот момент силы людей и собак подошли к пределу.
Наше расположение в седловине среди сухих скал было неплохим местом для лагеря в тех погодных условиях. Передвинув несколько крупных камней и пристроив на них камни поменьше, мы соорудили открытое логово, похожее на грот, укрытие для костра, где можно спрятаться в случае непогоды. В то время мы предпочитали подобные укрытия палатке. Костры, которые мы устраивали из своеобразного местного топлива, были слишком дымные и слишком коптили, чтобы разводить их внутри шелковой палатки.
Разведение огня превратилось в искусство. Даже в самом безнадежном положении мы находили что-нибудь в качестве топлива и место, служившее печкой или очагом. Вместо каменной лампы у нас имелась эскимосская лампа – чаша в форме полумесяца, выкованная из меди. Но тут не было места, достаточно защищенного для такого приспособления. Не было ни ивняка, ни помета овцебыков или оленей – ничего, что годилось бы в качестве топлива. Вела подобрал по дороге несколько старых бедренных костей. Теперь он их разломал, расщепил и сказал: «Вот дрова для костра». Для меня это было новым, и я задался вопросом, как старые выветренные кости без всяких остатков жира могут служить топливом. Вскоре я получил важный урок по разведению огня.
Расположив обломки костей шалашиком, Вела положил сверху несколько полосок жира. Затем, достав из специального мешочка щепотку сухого мха, который мы всегда носим как аварийную основу для разведения костра, он поджег мох и положил сверху маленькую полоску жира. Когда огонь поднялся по костным щепкам, жир сверху начал медленно стекать и пропитывать кость. Наиболее важный момент в этой технологии – добавлять жир понемногу и сверху. Этот костер, если не принимать во внимание дым, копоть и рыбный запах, был очень похож на индейский костер из дров. Он был небольшой, но давал большое количество тепла, потребляя при этом совсем мало жира. Над огнем установили котелок с зайчатиной для приготовления жаркого. Тем временем в качестве закуски мы съели немного рыбы, оставшейся от обеда, затем сырой рыбы, сырой утки и гусиных потрохов. Завершил трапезу настоящий деликатес – полярный заяц, тушенный с зеленью, извлеченной из его желудка. Блюдо было сильно недоварено, но так обычно мы готовили пищу. Парижский шеф-повар не мог бы нам предложить более приятной еды.
