Для меня этот тяжелый день был открытием новой школы жизни. Мы существовали за счет ресурсов тех мест, где Франклин и другие исследователи, болевшие и синевшие от цинги, умерли, имея полные корабли припасов и снаряжения. У нас не было почти ничего, кроме природной приспособляемости, но мы жили, наслаждаясь богатством местной природы [10].
Починка нарт. Фото Ф. Кука.
Мертвые кости мы заставили гореть огнем жизни, продукты пустынной почвы использовали для продления своих собственных жизней. Мы в самом деле могли жить там, где умирают песцы.
Нам требовалось выспаться, но окружающая обстановка мешала этому – круглосуточный день не располагал ко сну. Кругом разливался свет, хотя было то самое время, которое мы называем ночью. Солнце затерялось где-то в высоком тумане, таком плотном, что положение светила невозможно определить. Низкие небеса были теперь мрачного серо-голубого цвета с холодным стальным оттенком. Там, где виднелась земля, они становились серыми с жемчужным отливом в туманной дымке и черными, будто под покровом всеобъемлющей арктической ночи. Мы могли видеть, но различаемые объекты представали перед нами в искаженном виде. Небольшая скала выглядела горой, а затем быстро превращалась в точку на поверхности. Когда мы думали, что перед нами небольшая каменистая гряда поперек дороги и уже поднимали ногу, чтобы на нее подняться, то обнаруживали, что это яма. Углы всех склонов изменились. Что представлялось подъемом поверхности, оказывалось часто уклоном. Все вокруг было иллюзорным и обманчивым. После галлюциногенного полумрака зимы эти казусы не стали для нас большой новостью, но мы не ожидали столкнуться с этой опасностью в середине лета, не рассматривали ее в числе сегодняшних неприятностей.
От тягостных предчувствий всем было не по себе. Мы легли спать на воздухе, на мокрых камнях. Собаки постоянно выли и скулили. После безуспешных попыток заснуть в течение часа я не только чувствовал себя совершенно разбитым, но был весьма обеспокоен неясными проблемами, которые мне предстояло решить своим не работающим в полную силу интеллектом. Я перекатывался с одного плоского камня на другой, пытаясь найти местечко помягче. Заснуть невозможно, но я мог бы отдохнуть и подумать, если бы только шумные собаки замолкли. Я пошел к ним и некоторое время пытался их уговорить, но их носы были задраны, и все смотрели в одном направлении. Я ничего не видел, не слышал, и в воздухе ничем не пахло, кроме вязкой подмерзающей влаги. Пройдя с полмили в том направлении, куда были повернуты собачьи носы, я нашел мертвого песца. Он умер недавно, поскольку тело было еще мягким. Я его подобрал, направился назад и услышал невдалеке лай его сородича.
Пройдя несколько сот шагов в направлении лагеря, я увидел подозрительный предмет, частично засыпанный песком и снегом, – это был мертвый волк. Тела песца и волка были худыми и лохматыми. Я бросил песца рядом с волком и вернулся в лагерь, решив ничего не рассказывать о своих находках. Мои спутники были слишком подавлены, чтобы им сообщать о погибших от голода животных. Однако собаки не унимались. Их пронзительные голоса оживляли мертвые окрестности еще много часов, однако эскимосы беспробудно спали, когда я вернулся в свою жесткую постель.
Через несколько часов, когда я очнулся от кратковременной дремоты, собаки молчали. Воздух стал менее вязким. Ветра не было. Стояла тишина. Я приподнял с лица мех и увидел, что идет снег. Это был настоящий зимний снегопад – не отдельные случайные снежинки, которые можно видеть арктическим летом, а словно град в умеренных широтах. «Теперь погода станет лучше», – мелькнула приятная мысль; ведь снег заберет из воздуха ледяной привкус. Тихий снегопад в районе свирепых бурь, где мы находились, стал для нас светлой радостью в тот памятный день. В таком настроении мы накрылись парусиновыми покрывалами от нарт и спокойно проспали много часов.
Все проснулись одновременно – люди и собаки, и перед нашими изумленными глазами предстал обновленный мир, украшенный мягким покрывалом воздушных кристаллов. Собаки поднялись, потянулись, побрыкались, как лошади, чтобы сбросить налипший снег, и начали рычать и драться. После этого все они дружно сели с закрученными хвостами и подали голос, завыв, как стая волков. В душе мы делали то же самое, только что не дрались. Все животные могут выразить признательность природе за ее доброту. Человек, наделенный речью и умением писать, может, пожалуй, представить картину таким образом, что другие люди поймут его стремление выразить счастье. Скорее всего, те приятные ощущения, которые испытывает человек, в большей или меньшей степени доступны и другим живым существам. Так что мы все – люди и собаки – были наполнены радостью, которая принесла обновление, заставляя чаще биться сердца.
