Когда, в конце концов, мы благополучно дошли до скал на берегу невидимого озера, все вздохнули с облегчением – получен еще один шанс. И обычная после каждого дикого напряжения мысль «как хороша жизнь» посетила нас с удвоенной внушительностью. Моим внутренним убеждением, как до этого случая, так и после него, было: «Да, в нашем деле, между муками голода и холода, у нас так мало того, ради чего стоит жить; но еще меньшего можно ждать от смерти».
Планирование следующего шага потребовало многих минут колебаний и тяжелого раздумья.
Погода стояла ясная, но на западе и востоке в поле зрения низкие облака тумана устилали всю землю. Мы были мокрые от холодного пота – реакции на страх близкой гибели. Мы сидели на нартах, ели мороженое мясо и сжимали в варежках по маленькому снежку, чтобы согреть его и по кусочкам съесть вместо воды. Возбуждение прошло, и одежда висела на наших дрожащих плечах, как мокрые одеяла. Вернуться было уже невозможно. Оставалось идти вперед. Но что ждет нас?
Мы знали, что находимся уже недалеко от берега противоположной стороны острова. Пролив Джонс должен быть в 10–15 милях. Но найдем ли мы пологий спуск или нас ждут отвесные скалы? Пока обдумывался новый маршрут, погода приняла решение за нас.
На перевале условия могут меняться совсем внезапно, без предупреждения. На более низкой высоте по обеим сторонам хребта могло быть тихо и ясно, и наоборот. Но для нас поверхность перевала превратилась теперь в желоб для потока почти жидкого воздуха, выравнивающего условия на уровне моря по обе стороны.
Направившись довольно осторожно на восток, мы обнаружили, что наш вынужденный маршрут проходит по поверхности, неудобной для нарт. Глубокий мягкий снег настолько ровно покрывал землю, что выбрать нормальную дорогу стало невозможно. Нарты проваливались в ямы и подпрыгивали на камнях, часто увязали в смеси песка, снега и камней. Мокрые и замерзшие, с лапами, покрытыми заледеневшим снегом, собаки то и дело отказывались идти дальше. Но все-таки на несколько миль мы продвинулись. Местность изменилась мало. Остановившись, чтобы отдышаться, распутывая собачью упряжь и очищая лапы собак от намерзшего снега, мы заметили впереди между снежными холмами маленький кусочек синего неба. Это было отрадное зрелище. Неужели мы прорвались через перевал?
Вела сказал: «Да, эта синева – небо на другой стороне».
В новом порыве, с новыми силами мы тронулись вперед. Чуть позже этот лоскуток ясного неба уже не выглядел так привлекательно. Серые клочья облаков поднимались снизу и толпились вокруг нас. Надвигалась буря. Где спрятаться? При таком количестве рыхлого снега буря не сулила ничего хорошего.
Серьезная опасность быть засыпанными грудами снега или лавиной не оставляла нам для спасения иного выхода, кроме срочного поиска какого-то низкого места, поскольку условий, чтобы построить укрытие или зарыться в землю, как крысы, не было. Быстрый, насколько возможно, бросок вперед был бы нашей первой и лучшей защитой. Дно воздушного желоба было бы кратчайшим путем, но мы опасались мелких озер или смещающихся скоплений мокрого снега. Таких ловушек следовало избегать, и мы выбрали безопасный путь, петляя, как и раньше, по каменистым склонам. Как же мы спешили, трудились и потели, выискивая дорогу среди камней в глубоком снегу!
Сильный порыв ветра ударил, как ураган. В мгновение воздух стал плотным от летевшего снега. Ветер был теплый, и вскоре снег стал влажным и вязким. Он несся со всех сторон – сверху, снизу, сыпался с горных склонов. Мы не могли ничего предпринять, только забиться между скалами, где ветер не порвет нас на куски. Люди и собаки, прижавшись друг к другу, как овцы в метель, ждали своей участи. Страдания, которым мы подверглись, невозможно описать словами.
Только в нашем положении можно было убедиться в том, что 32°, точка замерзания пресной воды, может стать невыносимой температурой. Большинство живого уничтожается морозом при 32° или около того. На градус или два выше – и все вокруг нас превратится в снежную кашу, на один-два градуса ниже – и мороз начнет убивать. Огромная опасность холода для жизни всех растений на земле имеет именно эту природу. На морском льду мы выдерживали изменения температуры на 40 градусов за несколько часов без особого неудобства, но здесь, в середине лета и недалеко от зеленых растений в полном цвету, мы испытывали дискомфорт и реальную опасность от повышения или падения температуры на один градус.
В этом положении мы находились несколько часов. Люди, собаки, нарты, наваленные горой вещи – все похоронено несущимся снегом. Только начало подтаивать, как опять ударил мороз. Промокшие в ледяной воде до костей, а затем покрывшиеся ледяной коркой – можно ли это ужасное состояние измерить сдвигом показания термометра всего на один-два градуса? Вокруг темнее, чем ночью. Воздух был настолько плотным, что когда мы могли открыть глаза, то на расстоянии ярда не могли видеть друг друга. Единственным полезным чувством оставалось осязание. Страданий было бы, наверное, меньше, если бы нас погрузили в ледяную воду.
