Сейчас она наводила шорох в кухне-столовой, гремя кастрюлями и сковородками и периодически появляясь в дверях с каким-нибудь предметом в руке. Когда мама переезжала в новый дом, часть ее вещей перешла мне.
– Не знала, что она у тебя. – Деде держала в руках изящную масляную лампу с бледно-розовым плафоном, испещренным прожилками, как лепестки цветка. – Это же старая лампа из нашей спальни, помнишь? – Я и забыла, что мы с Деде когда-то жили в одной комнате, до того как я переселилась к Мате.
Предаваться воспоминаниям с Деде мне нравилось больше, чем тонуть в потоке памяти в гостиной. В углу были свалены в кучу учебники по праву. По всему полу были разбросаны вещи: фарфоровый ослик, наши с Маноло юридические дипломы в рамках, ракушки, которые мы с ним привезли с пляжа Морро. Я не ожидала, что это будет так тяжело, и жалела, что СВР после обыска не вывезли отсюда все вещи, как у Патрии. Оставив все на месте, просто перевернув дом вверх дном, они поступили гораздо более жестоко. Меня словно сталкивали лицом к лицу с моей никчемной жизнью.
Вот книга стихов Марти с подписью Лио («На память о моей большой симпатии…»). Вот кораблик, который я украла для Мате на том приеме. (Что он делал среди моих вещей?) Вот пожелтевшая газета с фотографией Лины Ловатон и стихотворением Трухильо. Вот молитвенная карточка из нашей паломнической поездки в Игуэй, когда Патрия утверждала, что слышала Голос. А вот и банка от крема Nivea, заполненная вонючим пеплом, скорее всего, с одной из Пепельных сред, когда мама потащила меня в церковь. Я направилась на улицу глотнуть свежего воздуха.
Был ранний вечер, на землю опускалась прохлада. Небольшая площадь была так заполнена народом, что напоминала дерево, пестрящее воронами. Не меньше сотни людей прогуливались, сидели на скамейках, бездельничали перед беседкой, где обычно проходили митинги и проводились конкурсы по праздникам. Это мог бы быть очередной День Благодетеля, если бы все не были одеты в черное.
Когда я стояла у двери, не вполне понимая, что происходит, на площадь начали въезжать грузовики. Из них выпрыгивали гвардейцы. Когда они вставали в строй, было слышно только щелканье их сапог. Они окружили площадь. Я вышла на тротуар. Не знаю, зачем я это сделала. Все прохожие внезапно остановились и повернулись ко мне. На мгновение наступила полная тишина. Потом, словно по сигналу, толпа начала рассеиваться. Небольшими группками люди спешили к переулкам. Через несколько минут площадь опустела.
Ни одного выстрела, ни единого слова. Гвардейцы еще некоторое время бесцельно переминались с ноги на ногу по периметру пустой площади. Наконец они погрузились обратно в грузовики и умчались прочь.
Повернувшись, чтобы вернуться в дом, я с удивлением увидела в дверях Деде со сковородкой в руке. Мысленно я возрадовалась. Если бы началась бойня, моя старшая сестра была готова выйти на площадь и прошибить парочку голов.
Дом погрузился в темноту, почти ничего не было видно. Мы бродили по комнатам, натыкаясь на коробки, нажимали выключатели тут и там в надежде еще немного пособирать вещи. Но электричество отключили, а масляная лампа, когда-то разгонявшая темноту между нашими кроватями, уже была убрана в одну из коробок.
Вернувшись домой в среду вечером, мы застали Мате в ужасном состоянии. Ей снова приснился дурной сон о смерти папы. Но на этот раз, открыв крышку гроба, она увидела Леандро, Маноло и Педро. Каждый раз, рассказывая об этом, она заливалась слезами.
– Завтра будешь выглядеть ужасно, – предупредила я, надеясь воззвать к ее самолюбию.
Но Мате было все равно. Она все плакала и плакала, пока не растревожила нас всех не на шутку.
В довершение ко всему сразу после ужина к нам заявился дядя Пепе. Его пикап был украшен бумажными флажками и плакатом с надписью «Добро пожаловать в провинцию Сальседо, Хозяин!». Агенты у входа впустили его без промедлений.
– Ты сегодня при полном параде, – заметила я.
Дядя Пепе молча кивнул. Когда дети начали клянчить флажки с пикапа, он на них прикрикнул. Дети разинули рты: веселый дядюшка никогда не повышал на них голос.
– Пора спать, – сказала мама, разгоняя внуков по спальням.
– Давайте подышим воздухом, – предложил дядя Пепе. Мы с Патрией и Мате захватили шали и поспешили за ним на улицу.
В глубине сада, куда мы обычно отправлялись, если нужно было поговорить, он рассказал нам о сборище, с которого только что вернулся. В доме мэра устраивали прием в честь Хозяина. В местной газете был опубликован список тех, кого Трухильо хотел там видеть. В списке дядя Пепе нашел и свое имя.
– ¡Epa, tío![254] – присвистнула я. – Ты теперь водишь дружбу с шишками.
– Он хотел, чтобы я пришел, потому что знает, что я твой родственник. – Голос дяди Пепе почти терялся на фоне трелей цикад.
Из дома было слышно, как мама на повышенных тонах загоняет детей спать.
– Надевай штаны от пижамы, живо!
«Не иначе как ругает моего безобразника», – подумала я. Без отца мальчишка совсем отбился от рук.
