Я закатила глаза, подавая знак, что сзади приближается надзиратель. И продолжила громко:
– Дети ужасно по тебе скучают. На днях я их спросила, что они хотят на День Благодетеля, и они наперебой закричали в ответ: «Хотим, чтобы папа был дома!» Маноло?
Но он меня не слушал, я это видела. В его глазах застыл невидящий взгляд, напомнивший мне о тех днях, когда я сама находилась в этом жутком месте.
Я дотронулась до его лица, чтобы привести в чувство.
– Mi amor[249], просто помни, скоро, очень скоро… Монте-Кристи, – напевала я.
– Петь запрещено, – рявкнул охранник, остановившись перед нами.
– Прошу прощения, товарищ. – Под козырьком фуражки я узнала Волосатика. Я кивнула ему, но его глаза ничего не выражали, будто он впервые меня видел. – Мы так прощались.
Сегодня наше свидание было короче обычного, так как положенные двадцать минут мне пришлось разделить с матерью Маноло, которая приехала из Монте-Кристи. Перед тем как подняться наверх, мы перекинулись парой слов в кабинете старшего надзирателя. У нее был для меня сюрприз, о котором она обещала рассказать позже.
Я ждала ее в машине одна, слушая радио, включенное очень тихо (музыка здесь вообще была запрещена). От одного только пребывания в тюремном дворе на меня волнами накатывала прежняя паника. Чтобы отвлечься, я крутила ручки радиоприемника и надеялась, что скоро вернется Руфино и мне будет с кем поговорить. Он обходил надзирателей, раздавая всем сигареты и деньги, – мы всегда так делали, чтобы они получше обращались с нашими заключенными.
Через контрольно-пропускной пункт у главных ворот тюрьмы начали выходить посетители. Вскоре среди них появилась рыдающая донья Фефита, по обе стороны от нее шли Мате и Патрия. От мысли о том, каким подавленным был сегодня Маноло, у меня сжалось сердце.
Я поспешила к ним.
– Что случилось?
Мате с Патрией пожали плечами: они не знали. Прежде чем донья Фефита успела что-либо сказать, надзиратели крикнули нам, чтобы мы поторапливались.
Задерживаться во дворе тюрьмы запрещалось, но по дороге домой мы остановили обе машины и собрались все вместе. Рассказывая, что произошло, донья Фефита снова начала плакать. Она договорилась о покупке того самого небольшого дома, в котором раньше жили мы с Маноло. Но вместо того чтобы обрадоваться этой новости, Маноло лишь угрюмо огрызнулся: неужели она не понимала, что он сможет вернуться домой только в гробу?
От этих слов у меня подкосились ноги. Но я не могла позволить себе проявить растерянность.
– Ну-ну, будет вам, донья Фефита, он просто измотан. Это такое место… – Я перевела взгляд на тюрьму.
Сестры горячо согласились со мной.
– Нам нужно поддерживать моральный дух ради мужчин.
Но когда наши глаза встретились, в них не оказалось ни тени надежды.
Донья Фефита наконец успокоилась.
– Что же делать, стоит мне купить ваш дом, Минерва? Стоит?
Мне было трудно пойти против воли Маноло. Мы всегда и все решали вместе.
– Может быть… вам стоит подождать.
Мой голос звучал неуверенно, и она продолжила с большей решимостью:
– Я возьму это на себя. Я хочу, чтобы у тебя было место, где ты сможешь укрыться, когда все это закончится.
Она точно выразила мои чувства словами. Место, где я смогу укрыться, когда все это закончится.
Но ее великодушию не было суждено проявиться. Совсем скоро я получила уведомление о том, что нам нужно освободить помещение. СВР открывала новое отделение в Монте-Кристи.
В понедельник утром мы с Деде выехали в Монте-Кристи, чтобы выполнить приказ. За рулем пикапа снова был Руфино: во время сбора урожая какао-бобов Хаймито не мог вырваться, так как у него не хватало рабочих рук. Он противился тому, чтобы меня сопровождала Деде, но та заявила, что не может позволить мне разорять свой дом в одиночку. Мы планировали вернуться в среду днем, чтобы успеть к нашей поездке в «Викторию» с Мате и Патрией на следующий день. Ох, каким насыщенным был наш домашний арест! Пенья немедленно дал мне разрешение на поездку в Монте-Кристи. Как начальник северного отдела СВР он не мог не знать, зачем им понадобилось, чтобы я освободила дом. Возможно, он сам это и придумал.
Наша поездка на север была похожа на проблеск солнца, который иногда озаряет даже самый ненастный день. Мое мрачное настроение рассеялось, будто мы отправлялись в небольшой отпуск. Мы с Деде не оставались наедине с тех пор, как покинули дом в Охо-де-Агуа – когда-то мы томились там в четырех стенах, две юные девушки в ожидании того, что жизнь вот-вот наступит.
Чтобы поехать со мной, Деде собрала все свое мужество. Я поняла это, когда мы выехали на изолированный участок шоссе и она начала постоянно озираться по сторонам и оглядываться назад. Но вскоре она успокоилась и стала оживленной и разговорчивой – будто хотела отвлечься от предстоявшей нам печальной миссии.
– Руфино, – сказала я, – ты только представь, какой превосходной gavillera[250] могла бы стать Деде! – Мы соревновались в свисте, и Деде только что победила меня пронзительной трелью.
