– Он как будто оказался у большого кубка для пунша в окружении стаи мух – вы же знаете, как мухи слетаются на дерьмо. Простите мне мою грубость, девочки, но об этом дьяволе в человеческом обличье по-другому и не скажешь. Вокруг него столпились прихвостни – ну, вы сами знаете: Мальдонадо, Фигероа, Ломарес и этот, как его… Пенья, – и твердят наперебой: «Ай, Хозяин, вы сделали так много хорошего для нашей провинции!», «Ай, Хозяин, после введения санкций вы подняли моральный дух народа!», «Ай, Хозяин…» – напевал на разные лады дядя Пепе, подражая дружкам Трухильо. – Хозяин кивал-кивал на эту кучу конского дерьма и вдруг как повернется ко мне – а я стою на своем посту у стола фермеров Сальседо, набиваю живот отменными pastelitos[255], которые готовит Флорин, – да как скажет: «Что ж, друзья, у меня осталось всего две проблемы. Если б я только мог найти человека, который их решит». Он умолкает, и тут я понимаю, и все остальные понимают, что мы должны спросить его, что это за проблемы и можем ли мы стать теми, кто их решит. Тут берет слово Пенья, главный любитель дерьма: «Хозяин, я всегда готов вам служить. Расскажите мне о своих проблемах, и, если понадобится, я отдам свою жизнь…» – и все в таком духе. На что Хозяин отвечает: найдется дело и вам. А потом, глядя прямо мне в глаза: «Две мои главные проблемы – это проклятая церковь и сестры Мирабаль».
У меня по рукам побежали мурашки. Мате снова заплакала.
– Ну-ну, незачем так волноваться, – дядя Пепе пытался говорить своим обычным веселым тоном. – Если бы он и впрямь собирался что-то предпринять, он об этом не объявлял бы. В том-то и дело. Он сделал мне предупреждение, чтобы я передал его вам.
– Но мы же ничего не делаем, – устало сказала Мате. – Всю неделю мы сидим взаперти, ездим только на свидания с мужчинами. И на то есть разрешение самого Пеньи.
– Возможно, хотя бы какое-то время вам стоит вообще не выходить из дома.
Так значит, Трухильо уже не считал, что проблема в Минерве Мирабаль. Проблемой были все сестры Мирабаль, вместе взятые. Я пыталась понять, неужели, потащив Деде с собой в Монте-Кристи, я навлекла тень и на нее тоже.
За все время нашего разговора Патрия не произнесла ни слова. И тут она изрекла:
– Дядя, мы не можем бросить наших мужчин.
В этот момент в детской спальне, выходящей в сад, погас свет. Мы еще некоторое время постояли в темноте, пытаясь прийти в себя, и у меня возникло жуткое чувство, будто мы уже умерли, и я с тоской смотрю на дом, где без нас растут наши дети.
На следующее утро, в четверг, по пути в «Викторию», мы заехали в главное управление СВР за пропусками. На въезде Руфино вышел из машины и вскоре вернулся без бумаг.
– Он хочет вас видеть.
Пенья ждал нас у себя кабинете, как толстый паук в центре своей паутины.
– Что случилось? – спросила я, как только мы сели на указанные им стулья.
Мне следовало держать язык за зубами, чтобы говорила Патрия, но я не могла сдержаться.
– Вы ведь не хотите съездить зря? – Пенья сделал долгую паузу, чтобы до нас дошли мрачные перспективы этого заявления.
После бессонной ночи нервы у меня были на пределе. Я вскочила, и слава Богу, что на моем пути оказался его стол, потому что иначе я могла бы попросту сбить самодовольное выражение с его сального лица.
– Что вы сделали с нашими мужьями?
Дверь открылась, в кабинет заглянул гвардеец. Я узнала в нем Альбертико, младшего сына нашего деревенского слесаря. Его обеспокоенный взгляд был предназначен нам, а не Пенье.
– Я услышал крик, – пояснил он.
Пенья резко обернулся.
– Ты что думаешь, pendejo[256], я сам не справлюсь с кучкой баб?
Он осыпал встревоженного парня грубостями и велел ему закрыть дверь и заняться своими делами, иначе у него появятся другие дела, которые ему совсем не понравятся.
Раздался шквал извинений, и дверь тут же закрылась.
– Садитесь, садитесь, – Пенья нетерпеливо махнул рукой в сторону скамьи, где уже сидели две мои сестры, сжав руки в молчаливой молитве.
– Поймите же, – умиротворяющим голосом сказала Патрия. – Мы беспокоимся о наших мужьях. Капитан, где они?
– Ваш муж, – он указал на нее, – находится в «Виктории», здесь у меня ваш пропуск.
Патрия дрожащей рукой взяла протянутую ей бумагу.
– А Маноло и Леандро?
– Их переводят.
– Куда? – выдохнула Мате, и ее красивое лицо осветилось нелепой надеждой.
– В Пуэрто-Плата…
– С какой стати? – спросила я с вызовом. Патрия тут же сжала мне руку, будто говоря: «Следи за своим тоном, девочка».
– А я думал, вы обрадуетесь. Бабочкам туда меньше лететь, – с сарказмом ответил Пенья.
Я не так уж и удивилась, что он знал наше конспиративное прозвище, так как люди трезвонили о нем направо и налево. И все же мне не понравилось, как оно прозвучало из его уст.
– Приемный день в Пуэрто-Плата – пятница, – объяснял Пенья девочкам. – Но если вы, дамы, хотели бы чаще видеть своих мужчин, мы можем договориться и о других днях.
