– Обо мне не беспокойся, милая, – смело сказал Хаймито, приободренный ее волнением. Последний томительный поцелуй – и он сел в машину и уехал.
Оставшись одна, Деде протяжно вдохнула прохладный воздух и посмотрела вверх на звезды. Сегодня она не будет их считать, нет. Она без конца крутила кольцо на пальце, поглядывая на машину в глубине подъездной дорожки. Лио был там, в безопасности! И только ей это было известно, только ей, Деде. Нет, она не скажет Минерве. На одну ночь она хотела оставить этот секрет себе. Всего лишь на одну ночь.
В спальне, которую она когда-то делила с Патрией, слабо горела лампа. Деде вытащила из кармана письмо и уставилась на небрежно запечатанный конверт. Она немного поколдовала над клапаном, и он легко открылся. Деде вытащила письмо и принялась читать, то и дело запинаясь и после каждого абзаца твердя себе, что нужно остановиться.
Лио приглашал Минерву бежать вместе с ним! Она должна была доехать до столицы под предлогом посещения выставки в колумбийском посольстве, а потом отказаться уезжать обратно. Какому немыслимому риску он хотел подвергнуть ее сестру! Но зачем? В последнее время посольства находились под постоянным надзором, и всех беглецов перехватывали и сажали в тюрьму, где большинство из них исчезали навсегда. Деде не могла позволить сестре оказаться в такой опасности. Особенно учитывая, что, по ее собственным заявлениям, Минерва даже не любит этого мужчину.
Деде сняла плафон с лампы и дрожащей рукой поднесла письмо к пламени. Бумага загорелась. Частички пепла запорхали, как мотыльки, и Деде растерла их в пыль на полу. Проблема была решена. Подняв глаза на свое отражение в зеркале, она удивилась дикому выражению своего лица. Кольцо на пальце сверкнуло будоражащим напоминанием. Она зачесала волосы в тугой хвост и надела ночную рубашку. Задув лампу, она обняла подушку как мужчину и уснула беспокойным сном.
Чего ты хочешь, Минерва Мирабаль?
Лето
Я знаю, какие слухи поползли, после того как я прожила дома несколько лет. Что мне не нравятся мужчины. И действительно, я никогда не обращала особого внимания на местных мужчин. Но это вовсе не значит, что они мне не нравятся. Я просто не была уверена, что могу найти в них то, что мне нужно.
Во-первых, я постоянно сидела, уткнувшись носом в книгу. О любви я знала только из литературы и ждала ее именно такой. Мужчина, которого я могла бы полюбить, должен был выглядеть как поэт с книжной обложки, бледный и грустный, с пером в руке.
Во-вторых, папа никогда не одобрял моих ухажеров. Я была
– Пап, я слишком стара для этого, – возражала я.
Однажды он сказал, что сделает все, что я захочу, если я сяду к нему на колени.
– Просто сядь и прошепчи мне на ухо то, что ты хочешь. – От выпивки у него немного заплетался язык. Я тут же села и потребовала свою награду:
– Я хочу поступить в университет, папа. Прошу тебя.
– Ну тихо, тихо, – сказал он, как будто я была чем-то сильно расстроена. – Ты же не хочешь бросить своего старика, правда?
– Пап, но у тебя же есть мама, – возразила я.
Лицо у него окаменело. Мы оба слышали, как мама возится на переднем дворе неподалеку от нас. Мария Тереса была в школе, Деде только что вышла замуж, Патрия второй раз стала матерью. А я, взрослая женщина, сидела на коленях у отца.
– Твоя мама и я… – начал он, но осекся. Помолчав, он добавил: – Нам нужно, чтобы ты была рядом.
С тех пор как я окончила Непорочное Зачатие, прошло три года, я сидела дома взаперти и была готова реветь от скуки. Самым ужасным было получать письма от Эльсы и Синиты из столицы об их насыщенной событиями жизни. Они посещали курс по теории ошибок, от которого у сестры Асунсьон волосы встали бы дыбом даже под платком. Они видели Тин-Тана[62] в фильме «Нежные огурчики» и ездили в загородный клуб послушать Альберти и его группу.
Когда папа привозил письма от подруг из почтового отделения в Сальседо, я изнемогала от зависти. Я прыгала в джип и с ревом мчалась куда глаза глядят, выжимая газ до упора, будто скорость могла меня освободить. Я ехала и ехала, удаляясь все дальше от Охо-де-Агуа и представляя, что сбегаю в столицу. Но что-то всегда заставляло меня разворачивать машину и возвращаться домой, что-то, постоянно маячившее где-то на периферии зрения.
Однажды я совершала одну из этих вылазок, рыская по проселочным дорогам, которые паутиной опутывали наши владения. Проезжая мимо северо-восточных плантаций какао, я заметила «Форд», припаркованный у какого-то желтого домика. Я пыталась припомнить, семья какого campesino[63] там живет, но не была уверена, встречала ли их когда-нибудь.
