Изысканное приглашение, которое я нашла в кармане отцовского пиджака, вызвало еще одно возмущение – на этот раз со стороны мамы. Это было приглашение на частный прием, который устраивал сам Трухильо в одном из своих тайных особняков в трех часах езды от города. Внизу было от руки подписано, что присутствие сеньориты Минервы Мирабаль обязательно.
Теперь, когда папа разбогател, его начали приглашать на множество официальных приемов и торжественных церемоний. Его всегда сопровождала я, поскольку мама идти отказывалась.
– Кому интересно смотреть на старуху? – вздыхала она.
– Будет тебе, мама, – спорила я. – В свой пятьдесят один год ты в самом расцвете сил. Настоящая mujerona[66]!
Я прищелкнула пальцами, подбадривая маму. Но, по правде говоря, она действительно выглядела немолодо, старше папы в его новой щегольской шляпе, льняных гуаяберах, высоких черных ботинках и с изящной тростью, которая казалась скорее реквизитом для доказательства собственной важности, чем средством для облегчения ходьбы. Волосы у мамы стали серебристо-седыми, и она собирала их на макушке в тугой пучок, который подчеркивал ее страдальческое выражение лица.
Но на этот раз мама тоже не хотела, чтобы я ехала на прием. Ее напугала подпись в конце приглашения. Будто это была не официальная бумага, а личное письмо. И в самом деле, после одного из недавних больших приемов к нам домой пришел один полковник, друг семьи Хаймито, и навел справки о высокой миловидной девушке, с которой приходил дон Энрике Мирабаль. Она привлекла внимание Хозяина.
Мама даже хотела, чтобы я получила медицинское освобождение у доктора Лавандьера. В конце концов, мигрень и приступы астмы еще не объявили противозаконными.
– Закон – это Трухильо, – прошептал папа, как теперь делали мы все, когда произносили вселяющее ужас имя.
Наконец мама уступила, но настояла, чтобы нас сопровождали и приглядывали за мной Педро и Патрия, а также Хаймито с Деде, чтобы убедиться, что Патрия с Педро выполнят поручение. Мария Тереса тоже просилась пойти, но мама не хотела и слышать об этом. Подвергать еще одну дочь, совсем девочку, опасности – ну уж нет! Кроме того, Мария Тереса не могла ходить на вечерние мероприятия до своего quinceañera[67] в следующем году.
Бедная Мате плакала без остановки. В качестве утешения я предложила ей привезти с приема сувенир. В прошлый раз на вечеринке в отеле «Монтана» все гости получили в подарок бумажные веера с изображением Девы Марии с одной стороны и Хозяина с другой. Я все время просила Марию Тересу переворачивать веер, когда она обмахивалась им, сидя напротив. Веер то оборачивался Хозяином, сверлящим меня глазами, то милым личиком Девы Марии, на которое мне было невыносимо смотреть.
До приема оставалась неделя, и папе нужно было починить «Форд». Председатель местного филиала «Фермеры за Трухильо» просто не имел права прикатить к дому Хозяина на джипе. Мне это казалось вполне уместным, но, поскольку это я искорежила папину красавицу, я не имела права спорить.
Пока «Форд» был на ремонте в мастерской, я возила папу на прием к врачу в Сан-Франсиско. Как ни печально, но чем богаче он становился, тем сильнее ухудшалось его здоровье. Он слишком много пил, даже мне это было очевидно. Сердце у него было слабое, а из-за подагры он иногда с трудом передвигался.
Доктор Лавандьер назначил ему процедуры два раза в неделю. Я высаживала его, навещала Деде и Хаймито в их новом кафе-мороженом и забирала отца, когда выходило время.
Однажды утром папа велел мне ехать домой. Ему надо было уладить какие-то дела после приема. Позже его подбросит до дома Хаймито.
– Мы можем поехать все вместе, – предложила я. Отец отвел глаза, и я поняла, что́ у него на уме. За несколько дней до этого я доехала до желтого дома и обнаружила, что окна и двери заколочены. Ну конечно! Папа не расстался с той женщиной, а просто перевез ее в город.
Я сидела, глядя вперед, и не могла произнести ни слова.
Наконец он признался.
– Ты должна мне верить. Я езжу туда, только чтобы повидаться с детьми. У меня больше нет никаких отношений с их матерью.
Подождав, пока возмущение не уляжется внутри, я сказала:
– Мне нужно встретиться с ними. В конце концов, они мои сестры.
Его растрогало то, что я смягчилась. Он подался ко мне, но я не готова была обниматься.
– Я вернусь и заберу тебя.
Мы проехали по узким улочкам мимо рядов небольших приличных домов и остановились перед симпатичным бирюзовым домиком с крыльцом и наличниками, выкрашенными белой краской. Они были на крыльце и поджидали отца, все четыре девочки в одинаковых бледно-желтых клетчатых платьицах. Две старшие, должно быть, узнали меня, потому что, когда я вышла из машины, их лица посерьезнели.
Как только папа выбрался из «Форда», они бросились к нему и начали вытаскивать мятные конфеты у него из карманов. Видя, что они относятся к папе точно так же, как мы с сестрами, я почувствовала резкий укол ревности.
