– А ваша последняя спутница, она была родом из Сибао? – спрашиваю я, поощряя беседу, чтобы он немного ослабил хватку. Я сдерживаюсь, чтобы не ляпнуть: «Визит – не долгая побывка, знаете ли.
Он подается назад, его глаза скользят по моему телу, бесцеремонно изучая его.
– Я говорю лишь о национальном достоянии в моих объятиях, – улыбается он.
Я громко смеюсь, мой страх улетучивается, а опасное чувство собственной власти нарастает.
– Я не считаю себя таким уж национальным достоянием.
– Как может это говорить такая драгоценность, как вы? – в его глазах сверкает интерес.
– Мне кажется, что я понапрасну трачу свою жизнь в Охо-де-Агуа.
– Может, мы могли бы перевезти вас в столицу, – игриво говорит он.
– Это именно то, в чем я пытаюсь убедить отца. Я хотела бы поступить в университет, – признаюсь я, потенциально настраивая этого человека против собственного отца. Если Хозяин пожелает, чтобы я училась, папе придется меня отпустить. – Я всегда хотела стать юристом.
Он снисходительно улыбается, как взрослый в ответ на возмутительное заявление ребенка.
– Юристом? Такая девушка, как вы?
Я играю на его тщеславии, тем самым, вероятно, превращаясь в одно из его порождений, как и все остальные.
– В сорок втором вы позволили женщинам голосовать. Вы поддержали создание женского отделения Доминиканской партии. Вы всегда защищали женщин.
– Так и есть, – его губы кривятся в порочной улыбке. – Девушка с собственным мнением… Так значит, вы хотите учиться в столице?
Я решительно киваю, в последний момент смягчая жест наклоном головы.
– В этом случае я мог бы регулярно видеть наше национальное достояние. Возможно, я мог бы завоевать эту драгоценность подобно тому, как Конкистадор завоевал наш остров.
Игра зашла слишком далеко.
– Боюсь, меня нельзя завоевать.
– У вас уже есть novio[76]? – Ну, разумеется, может быть только одно объяснение. Впрочем, помолвка или брак делают завоевание еще интереснее. – У такой девушки, как вы, должно быть множество поклонников.
– Меня не интересуют поклонники до тех пор, пока я не получу диплом юриста.
По его лицу пробегает тень нетерпения. Наш разговор протекает не так, как он привык.
– Университет сегодня не место для женщины.
– Но почему нет, Хозяин?
Кажется, ему льстит, что я обращаюсь к нему, используя столь приятное ему прозвище – Хозяин. Мы настолько погружены в беседу, что почти прекратили танцевать. Я чувствую, что на нас обращены взгляды всех гостей.
– Там полно коммунистов и провокаторов, которые хотят свергнуть правительство. Помните беспорядки в Лупероне? Это их рук дело.
Его взгляд становится свирепым, будто от одного лишь упоминания его враги предстают прямо перед ним.
– Но мы преподали хороший урок этим преподавателям!
Неужели его арестовали?
– И Вирхилио Моралесу? – выпаливаю я, не веря своим ушам.
Он хмурится, взгляд застилает подозрение.
– Вы что, знакомы с Вирхилио Моралесом?
Я полная идиотка! Как мне теперь защищать и его, и себя?
– Моралесы из Сибао, – говорю я, осторожно подбирая слова. – Я знаю, что у них сын преподает в университете.
Взор Хозяина затуманивается, погружаясь все глубже и глубже, в какие-то дальние пределы его разума, где он выбивает значение из слов, которые услышал. Он точно понял, что я увиливаю от ответа.
– Так вы с ним знакомы?
– Нет, лично не знакома, – отрицаю я тонким голоском. В ту же секунду мне становится ужасно стыдно. Теперь я понимаю, как легко это происходит. Ты идешь на небольшие уступки, одну за другой, и не успеваешь глазом моргнуть, как уже входишь в его правительство, маршируешь на его парадах, спишь в его постели.
Хозяин вздыхает с облегчением.
– Вам и не нужно. Это для вас далеко не лучшее знакомство. Они вместе с дружками превратили кампус в агитационный лагерь. Так что я вообще подумываю о том, чтобы закрыть университет.
– Ай, только не это, Хозяин, – говорю я умоляющим тоном. – Наш университет – первый в Новом Свете. Это был бы такой удар для страны!
Кажется, его удивляет моя горячность. Выдержав долгую паузу, он снова улыбается.
– Может, я и не буду его закрывать, если это переманит вас на нашу сторону.
И тут он с силой притягивает меня к себе, так близко, что нечто твердое у него в паху упирается мне в платье.
Я слегка отталкиваю его, чтобы он ослабил хватку, но он еще ближе придвигает меня к себе. У меня вспыхивает лицо, внутри нарастает гнев. Я отталкиваю его чуть сильнее, а он снова агрессивно притягивает меня к себе. Тогда я толкаю сильнее, и он наконец отпускает меня.
– Что такое? – вопрошает он возмущенно.
– Ваши медали, – жалуюсь я, указывая на ленту на его груди. – Они делают мне больно.
Тут я вспоминаю о его привязанности к chapitas[77], но уже слишком поздно. Уставившись на меня, он снимает ленту через голову и держит ее в протянутой руке. Один из помощников быстро и почтительно забирает ее. Хозяин цинично улыбается.
