Когда папа возвращается, он выглядит постаревшим на десять лет. Мы не можем заставить его сесть и рассказать нам, что произошло. Весь день он бродит по дому, размышляя о том, что мы будем делать, если его заберут. Когда проходит несколько часов, а guardias[79] все не появляются на пороге, он немного успокаивается, съедает несколько своих любимых свиных сосисок, выпивает больше, чем следует, и в сумерках, совершенно изможденный, ложится в постель. Мы с мамой не можем спать. Каждый раз, когда гремит гром, мы вскакиваем, будто гвардейцы открыли огонь по дому.
На следующий день рано утром, пока папа объезжает владения, чтобы оценить ущерб, нанесенный грозой урожаю какао, к дому подъезжают два гвардейца на джипе. Губернатор Де-ла-Маса хочет срочно поговорить со мной и с отцом.
– А с ней-то зачем? – мама указывает на меня. Гвардеец пожимает плечами.
– Если поедет она, то я тоже поеду, – заявляет мама, но тот уже повернулся к ней спиной.
У дворца губернатора прямо на входе нас встречает дон Антонио Де-ла-Маса, высокий, красивый мужчина с озабоченным лицом. Он получил приказ отправить папу в столицу на допрос.
– Я пытался уладить дело на месте, – он поднимает руки ладонями к нам, – но приказ пришел с самого
Папа рассеянно кивает. Я никогда не видела его таким напуганным.
– Но… мы же отправили телеграмму.
– Если поедет он, я поеду с ним, – мама выпрямляется во весь рост. Ведь утром гвардейцам пришлось разрешить ей поехать с нами – она встала на дороге, отказываясь освободить путь.
Но сейчас дон Антонио берет маму под руку.
– Будет лучше для всех, если мы будем выполнять приказы. Так ведь, дон Энрике?
Папа выглядит так, будто он согласен со всем на свете.
– Да-да, конечно. Тебе лучше остаться здесь и присмотреть за домом.
Он обнимает маму, а она срывается и начинает рыдать в его объятиях, будто наконец дав волю слезам, которые сдерживала все эти годы.
Когда очередь переходит ко мне, я целую папу на прощание, так как после нашего отдаления мы утратили привычку обниматься.
– Позаботься о матери, слышишь? – шепчет он и без паузы добавляет: – Мне нужно, чтобы ты отвезла кое-какие деньги клиенту в Сан-Франсиско. – Он бросает на меня выразительный взгляд. – По пятьдесят песо в середине и в конце месяца, пока я не вернусь.
– Вы не успеете оглянуться, как будете дома, дон Энрике, – заверяет его губернатор.
Я поворачиваюсь к маме, чтобы убедиться, не подозревает ли она чего. Но она слишком расстроена, чтобы обращать внимание на деловые поручения отца.
– И последнее, – папа обращается к губернатору. – Зачем вам понадобилась моя дочь?
– Не беспокойтесь, дон Энрике. Я просто хочу немного с ней поговорить.
– Тогда я могу оставить ее на ваше попечение? – спрашивает папа, смотря губернатору прямо в глаза. Слово мужчины есть слово мужчины.
– Безусловно. Я отвечаю за нее перед вами.
Дон Антонио кивает гвардейцам. Встреча окончена. Папу выводят из помещения. Мы слышим звук шагов по коридору, прежде чем их заглушает шум дождя, который льет весь день не переставая.
Мама наблюдает за доном Антонио, как самка животного, готовая броситься на любого, кто угрожает ее детенышу. Губернатор садится на край стола и дружелюбно мне улыбается. Мы с ним встречались несколько раз на официальных приемах, в том числе на последних вечеринках.
– Сеньорита Минерва, – начинает он, жестами приглашая маму и меня занять два стула, которые один из гвардейцев только что поставил перед ним. – Думаю, в ваших силах помочь вашему отцу.
– ¡Desgraciado![80] – мама ругается на чем свет стоит. Я никогда не слышала, чтобы у нее изо рта вылетали такие слова. – И он еще называет себя человеком чести!
Я пытаюсь ее успокоить. Но, должна признаться, мне нравится видеть маму такой пылкой.
Мы ездим по Сан-Франсиско под проливным дождем, доделывая последние дела перед тем, как днем отправиться в столицу, чтобы подать прошение об освобождении отца. Я оставляю маму в клинике получить запас папиных лекарств и направляюсь в barrio[81].
Но найти бирюзовый домик с белой отделкой никак не получается. Я езжу по улицам и уже близка к отчаянию, когда вдруг мельком замечаю старшую девочку. Одной рукой держа над головой кусок пальмовой коры, она лавирует между лужами. Ее вид в мокром оборванном платье разрывает мое сердце на куски. Должно быть, она спешит по какому-то делу. В другой руке у нее тряпка, завязанная узелком – дамская сумочка бедной девочки. Я сигналю, она вздрагивает и замирает как вкопанная. Может, ей вспомнилось, как я в тот раз врезалась в машину нашего отца, гудя как сумасшедшая.
Жестом я приглашаю ее сесть в машину.
– Я ищу твою маму, – говорю я, когда она забирается внутрь. Она таращится на меня тем же испуганным взглядом, которым на меня смотрел папа всего пару часов назад.
– Куда ехать? – спрашиваю я ее, выруливая на дорогу.
– Туда, – неопределенно показывает она.
– Направо?
Она смотрит на меня в недоумении. Похоже, не отличает правую и левую стороны. Интересно, а читать умеет?
– Как пишется твое имя, Маргарита? – допытываюсь я.
