Она пожимает плечами. Надо бы не забыть, когда вернусь, записать этих девочек в школу.
Свернув несколько раз, мы оказываемся у бирюзового домика. Мать выбегает на крыльцо, сжимая воротник платья от задувающего ветра с дождем.
– С доном Энрике все в порядке?
Тут я начинаю сомневаться в правдивости заверений отца о том, что он порвал с этой женщиной. Ее пристальный взгляд явно относится не только к воспоминаниям.
– Его вызвали по срочному делу, – говорю я более резко, чем планировала. Потом, смягчившись, вручаю ей конверт. – Я принесла сумму за весь месяц.
– Вы так добры, что не забываете о нас.
– Но у меня к вам есть одна просьба, – говорю я, хотя не собиралась просить ее прямо сейчас.
Она закусывает губу, как будто знает, о чем я хочу ее попросить.
– Кармен Мария, к вашим услугам, – говорит она очень тихим голосом. Ее дочь поднимает удивленные глаза. Должно быть, она привыкла к тому, что мать обычно гораздо более сурова.
– Девочки же не ходят в школу? – Она мотает головой. – Можно я запишу их, когда вернусь?
На ее лице читается облегчение.
– Вам лучше знать, – говорит она.
– Вам известно не хуже меня, что без образования у нас, женщин, еще меньше возможностей. – Я вспоминаю о собственных сорванных планах, тогда как Эльса и Синита, только что перейдя на третий курс университета, уже получают предложения от лучших компаний.
– Вы правы, señorita[82]. Посмотрите на меня. У меня никогда не было возможности учиться. – Она разводит руками, смотрит на старшую дочь и добавляет: – Я хочу лучшей жизни для моих девочек.
Я протягиваю ей руку, а потом рукопожатие вполне естественно переходит в объятия, которых у нас с папой не было целый месяц.
По счастью, к моменту нашего отъезда в столицу дождь прекращается. Когда мы добираемся до места, то заезжаем во все три гостиницы, которые указал нам в записке дон Антонио Де-ла-Маса. Если отцу не предъявят официальное обвинение, его не посадят, а поместят под домашний арест в одной из этих гостиниц. Когда в отеле «Президент», последнем из списка, нам снова говорят, что Энрике Мирабаль среди гостей не числится, мама готова расплакаться. Время позднее, кабинеты во дворце уже закрыты, так что мы решаем снять комнату на ночь.
– У нас есть специальный недельный тариф, – предлагает худой администратор с вытянутым печальным лицом.
Я поворачиваюсь к маме узнать, что она об этом думает, но она, как всегда, не может проронить ни слова на людях. По правде говоря, сегодня в кабинете дона Антонио я впервые увидела ее готовой постоять за себя или, скорее, за меня и отца.
– Мы пока не знаем, нужна ли нам комната на целую неделю, – говорю я администратору. – Мы не уверены, предъявят моему отцу обвинение или нет.
Он переводит взгляд с меня на мать и обратно.
– Возьмите недельный тариф, – тихо предлагает он. – Я верну разницу, если вы пробудете меньше.
Молодой человек, похоже, знает, что такие дела никогда быстро не решаются. Я заполняю регистрационную карточку, сильно нажимая на ручку по его совету. Так мои записи лучше скопируются во все четыре экземпляра, объясняет он.
Один – для гвардии, второй – для внутреннего управления, третий – для военной разведки, а четвертый листок молодой человек отправляет вместе с остальными и понятия не имеет, куда тот попадает.
Мы проводим этот адский день то в одном, то в другом кабинете главного управления национальной гвардии. Некоторое удовлетворение приносит только равномерный грохот дождя по крыше, который звучит так, будто старый добрый Хуракан колотит здание за все преступления, совершенные внутри.
В конце концов мы оказываемся в отделе по делам об исчезновении людей, чтобы заявить о пропаже Энрике Мирабаля. В помещении толпится куча народа. Большинство из них пришли сюда задолго до открытия, чтобы занять хорошее место в очереди. Чем больше я здесь сижу, тем больше слышу о делах, которые поступают в отдел и разбираются за столом для допросов. От этих разговоров меня начинает мутить. Время от времени я подхожу к окну и протираю лицо дождевой водой. Но от этой головной боли так просто не избавиться.
Наконец, к концу дня, перед нами в очереди остается всего один человек. Заявление подает пожилой мужчина, сообщающий о пропаже сына, одного из тринадцати. Я помогаю ему заполнить заявление: ему с трудом дается вся эта писанина, объясняет он.
– Неужели у вас тринадцать сыновей? – спрашиваю я с недоверием.
– Sí, señora[83], – с гордостью кивает старик. У меня на кончике языка так и вертится вопрос: «От скольких же они матерей?» Но его злоключения заставляют отбросить любые вопросы. Мы добираемся до той части, где нужно перечислить всех своих детей.
– Как зовут старшего? – спрашиваю я, держа карандаш наготове.
– Пабло Антонио Альмонте.
Я записываю полное имя, и тут меня осеняет:
– Но разве это не имя пропавшего сына? Вы же сказали, что он третий по старшинству?
По секрету мужчина рассказывает мне, что он дал всем тринадцати сыновьям одно и то же имя, чтобы перехитрить режим. Кого бы из них ни поймали, тот может клясться и божиться, что он не тот брат, который им нужен!
