Поскольку я не собираюсь ложиться с Трухильо в постель, до нашей встречи проходит еще три недели. Насколько можно судить, наше с мамой положение можно назвать чем-то вроде ареста, поскольку нам не разрешается ни выехать из гостиницы, ни вернуться домой и ждать там. Педро и Хаймито ездили туда-сюда уже дюжину раз, то пытаясь подать прошение, то навещая приятеля, который может помочь. Деде и Патрия по очереди оставались у нас и приносили еду.
Когда наконец наступает назначенный день, мы прибываем во дворец с самого раннего утра, горя желанием увидеться с папой, которого только что освободили. На него невозможно смотреть без слез. Его лицо осунулось, голос дрожит; его некогда модная гуаябера грязная и висит на нем, будто став на несколько размеров больше, чем нужно. Он обнимает нас с мамой. Я ощупываю его костлявые плечи.
– Как они с тобой обращались? – спрашиваем мы.
В его глазах какое-то странное выражение отсутствия.
– Как и следовало ожидать, – говорит он. Я замечаю, что когда он отвечает, то смотрит куда-то мимо нас.
Мы уже знаем из поисков Деде и Патрии, что папа находился в тюремной больнице. Диагноз – «совершенно секретно», но мы решили, что снова дала о себе знать его язва. А теперь мы узнаем, что на той неделе в среду, когда его арестовали, у папы был сердечный приступ в камере, а врача к нему пустили только в этот понедельник.
– Я чувствую себя гораздо лучше, – он теребит худыми руками брюки. – Намного, намного лучше. Я только надеюсь, что, пока меня не было, музыка не испортила кусты юкки.
Мы с мамой переглядываемся и снова смотрим на папу.
– Как это, Энрике? – мягко спрашивает мама.
– Каждый раз, когда в доме вечеринка, половина из того, что растет в земле, портится. Нам нужно перестать кормить свиней. В любом случае, все это человеческие зубы.
Молчание – это все, на что я способна, чтобы поддержать иллюзию, что в папиных словах есть хоть какой-то смысл. Но мама окутывает его своей мягкостью, пытаясь вернуть ему рассудок.
– Свиньи прекрасно себя чувствуют, питаясь плодами пальмы, и мы перестали выращивать юкку с тех пор, как твоя дочь была маленькой девочкой. Разве ты не помнишь, Энрике, как в пору урожая мы не ложились спать до самого утра?
Папины глаза загораются воспоминанием.
– В первый год ты хотела выглядеть хорошо, чтобы нравиться мне, так что ты надевала в поля красивое платье. К концу работы оно выглядело как мешок, в который мы складывали юкку! – он смотрит маме прямо в глаза, улыбаясь.
Она улыбается в ответ, в глазах блестят слезы. Она берет его за руку и сжимает, будто вытаскивая его из бездны, куда он провалился много лет назад.
Когда мы входим в кабинет, Хозяин не удосуживается даже поднять на нас глаза. Вокруг него суетится несколько нервных помощников, он просматривает стопку бумаг, водя наманикюренными пальцами по словам, которые ему зачитывают вслух. Поговаривают, что он поздно научился читать и отказывается самостоятельно изучать что-либо длиннее страницы. В его кабинетах специально назначенные работники читают за него толстые отчеты, сводя их к одному абзацу самых важных сведений.
За ним на стене висит знаменитый девиз: «Мои лучшие друзья – мужчины, которые работают». «А как насчет женщин, которые с тобой спят?» – спрашиваю я про себя.
Мануэль де Мойя указывает нам на стулья перед большим столом красного дерева. Это стол дисциплинированного человека: бумаги разложены по аккуратным стопкам, несколько телефонных аппаратов выровнены по одной линии вдоль планки с подписями. На специальной панели тикает несколько циферблатов. Должно быть, он следит за временем в нескольких странах. Прямо передо мной стоят весы, похожие на те, что держит в руке Фемида. На каждой чаше весов – по паре игральных костей.
Трухильо ставит подпись-закорючку на последнем документе и указывает помощникам на дверь, затем поворачивается к государственному секретарю. Дон Мануэль открывает кожаную папку и зачитывает Хозяину письмо с извинениями, подписанное всеми членами семьи Мирабаль.
– Вижу, сеньорита Минерва тоже это подписала, – замечает Трухильо, будто меня нет в кабинете. Он зачитывает фамилию мамы и спрашивает, как она связана с Чиче Рейесом.
– Чиче – мой дядя! – восклицает мама. Дядя Чиче всегда хвастался тем, что знаком с Трухильо еще со времен армейской службы. – Чиче обожает вас, Хозяин. Он всегда говорит, что даже в те давние дни он видел в вас прирожденного лидера.
– Я очень хорошо отношусь к дону Чиче, – говорит Трухильо, явно наслаждаясь дифирамбами. Он берет пару кубиков с чаши весов, нарушая их равновесие. – Полагаю, он вам не рассказывал историю об этом?
Мама угодливо улыбается. Она никогда не одобряла страсть своего дяди к азартным играм.
– Ох уж этот Чиче, игра для него – всё.
– Чиче слишком много жульничает, – брякает папа. – Я бы с ним играть не стал.
Мама сверлит папу глазами. Она пытается найти нам спасательный круг в этом бушующем море, а папа готов обрезать единственную веревку.
