– Ты сама напросилась, m'ija[94], – уже высказала она мне. Мы сидим в тишине, слушаем, как дождь барабанит по соломенной крыше, охваченные оцепенением, подавленные, обреченные. Маховик запущен, и никто из нас не в силах его остановить.
Вот мы уже доехали до Пьедра-Бланки, накрапывает небольшой дождь. Дальше по дороге ремонтируют затопленный мост, так что мы останавливаемся и опускаем стекла, чтобы оглядеться. К нам подходят marchantes[95], предлагая свои товары, и, соблазнившись вкусом небольшого сладкого апельсина, мы покупаем целый мешок уже очищенных и порезанных на половинки плодов. Позже нам приходится остановиться, чтобы ополоснуть липкие руки в луже на обочине дороги.
В Бонао снова припускает проливной дождь, и дворники не справляются с извергающимися на нас тоннами воды. Про себя я начинаю обдумывать, где бы мы могли заночевать, если дождь будет лить с той же силой, когда стемнеет.
Мы проезжаем Ла-Вегу, и дождь немного слабеет, но заканчиваться не собирается. Вся страна промокла до костей. На западе темные облака окутывают горы до самой Констансы и по всему хребту Кордильер, до самых дальних пределов Гаити.
Дождь льет и льет, и ночь опускается на Моку, пока мы ее проезжаем, наблюдая, как провисают пальмовые крыши, разбухает от затопленных семян земля, кремовые цветы опадают с промокших деревьев жакаранды. Через несколько миль после Сальседо наши фары высвечивают старое дерево мексиканской оливы, истекающее дождем, потерявшее бо́льшую часть своих плодов. Едва я сворачиваю на грунтовую дорогу, надеясь не застрять в грязи, слышу хлопок по дну машины.
Здесь, в Охо-де-Агуа, тоже идет дождь. «Глаз Воды» – учитывая погоду, название нашего города звучит весьма кстати. К северу от Тамбориля, вдоль горной дороги до Пуэрто-Плата, дождь идет и идет, в каждой bohío[96] и небольшом conuco[97], и дальше, до самой Атлантики, где он теряется среди волн, на которых покачиваются кости мучеников в непробудном сне. Мы проехали остров почти по всей длине и можем поручиться, что промок каждый его уголок, каждая река вышла из берегов, каждая дождевая бочка наполнена до краев, каждая стена отмыта от надписей, которые все равно никто не мог прочитать.
1953 год
