Они остановились за пикапом, припаркованным у симпатичного домика доньи Лейлы, украшенного лепниной, и сердце Деде радостно забилось. Через открытую дверь она видела, что мальчики смотрят телевизор. Когда они выходили из машины, Минерва схватила Деде за руки.
– Знаешь, Маноло прав. Ты очень смелая. – Кивнув в сторону Хаймито, который подошел к двери и агрессивно преградил им путь, она добавила: – Ты сможешь, сестра. Просто не все сразу.
– Освободители явились! – провозгласил Хаймито. Нарочито небрежный тон выдавал его волнение. Увидев, что Деде приехала с Минервой и Маноло, он, похоже, только утвердился в своих подозрениях.
– Что тебе нужно? – спросил он, расставив руки по обе стороны дверного проема.
– Мои сыновья, – ответила Деде, поднимаясь по ступенькам крыльца. То, что Минерва была на ее стороне, придавало смелости.
–
– Почему ты не здороваешься, брат? – упрекнула его Минерва.
Тот поприветствовал всех очень сдержанно, даже Маноло, который ему всегда нравился. Когда-то они вместе вложили наследство своих жен в тот нелепый проект – что это было, плантации лука в какой-то Богом забытой пустынной местности, куда невозможно было заманить даже гаитян? А Деде их предупреждала.
Но теплота Маноло была способна растопить любой лед. Он поспешил заключить в abrazo[177] своего старого делового партнера, назвав его compadre[178], хотя никто из них не был крестным у детей другого. Не дожидаясь приглашения, он вошел в дом, взъерошил мальчишкам волосы и прокричал:
– Донья Лейла! Где моя любимица?
Само собой, мальчики ни о чем не подозревали. Они неохотно поцеловали мать и тетку, не отрывая глаз от экрана, где el gato[179] Том в очередной раз сражался с el ratoncito[180] Джерри.
Тут из своей комнаты появилась донья Лейла, готовая принимать гостей. На ней было кокетливое новое платье, седые волосы заколоты гребешками.
– Маноло, Минерва! ¡Qué placer![181] – Но обнимала она при этом Деде.
Так значит, он ничего не сказал матери. Он не посмел бы, подумала Деде. Донья Лейла души не чаяла в своей невестке, и Деде иногда опасалась, что пятеро дочерей свекрови ее возненавидят. Но они тоже были без ума от своей невестки-кузины, которая всегда поощряла их небольшие восстания против своего единственного властного брата. Семь лет назад, когда умер их отец, Хаймито с удвоенной силой взял на себя роль главного мужчины в семье. Даже его мать вздыхала, что он стал деспотичнее, чем когда-либо в жизни был дон Хайме.
– Садитесь, пожалуйста, садитесь, – донья Лейла указала всем на самые удобные кресла, не желая отпускать руку Деде.
– Мама, – заговорил Хаймито, – нам всем нужно обсудить кое-что личное. Мы поговорим на улице, – обратился он к Маноло, не глядя матери в глаза.
Донья Лейла поспешила на веранду проверить, всё ли в порядке. Она включила уличный свет, выкатила кресла-качалки получше, вынесла гостям напитки и настояла, чтобы Деде съела pastelito[182] – мол, слишком уж она худая.
– Не заставляй меня вас задерживать, – повторяла она.
И вот наконец они остались одни. Хаймито выключил свет на веранде, прокричав матери, что налетело слишком много мошкары. Но Деде подумала, что ему проще подступиться к их проблемам в темноте.
– Ты думаешь, я не знаю, что ты задумала? – в его тоне сквозило волнение.
Донья Лейла отозвалась из дома:
– Тебе вынести еще одно cervecita[183], m'ijo[184]?
– Нет, мама, – ответил Хаймито с нарастающим нетерпением в голосе. – Я говорил с Деде. – И обратился к родным жены: – Я не хочу, чтобы она была замешана в ваши дела.
– Могу заверить тебя, она никогда не была ни на одном из наших собраний, – заявил Маноло. – Даю слово.
Хаймито молчал. Заявление Маноло заставило его прикусить язык. Но он зашел слишком далеко, чтобы с готовностью признать, что был не прав.
– А что прикажешь думать о ее встречах с падре де Хесусом? Ведь всем известно, что он ярый коммунист.
– Неправда, – возразила Минерва.
– Ради всего святого, Хаймито, я ездила к нему всего один раз, – добавила Деде. – И если уж ты хочешь знать правду, говорили мы о нас с тобой.
– О нас? – Хаймито перестал раскачиваться в кресле, его напускная храбрость исчезла. – А что с нами такое, мами?
«Как ты можешь быть таким слепым? – хотела сказать она. – Мы больше не разговариваем, ты мной помыкаешь, ты держишься особняком, тебе ни на йоту не интересен мой сад». Но говорить о своих личных проблемах при сестре и зяте она стеснялась.
– Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю.
– О чем, мами?
– Перестань называть меня мами, я тебе не мать.
Из кухни донесся голос доньи Лейлы, присматривавшей за служанкой, которая жарила лепешки.
– Еще один pastelito[185], Деде?
– Она так себя ведет с той самой минуты, как я сюда приехал, – признался Хаймито. В его голосе послышалась нежность, напряжение постепенно спадало. – Наверное, сто раз меня спросила: «Где Деде? Где Деде?» – Это был максимальное признание своих чувств, на которое он был способен.
