– Но что, если я не могу? – голос Деде задрожал. – Хаймито считает, что это самоубийство. Он сказал, что уйдет от меня, если я окажусь втянутой в это дело. – Ну вот, она это сказала. Деде почувствовала горячую вспышку стыда на лице. Она пряталась за страхами своего мужа, вместо себя навлекая презрение на него.
– Наш дорогой кузен… – начала Минерва с сарказмом, но заставила себя остановиться под взглядом Патрии.
– Каждый совершает поступки исходя из собственных мотивов, – сказала Патрия, разрядив напряженную атмосферу, – и мы должны уважать их.
Блаженны миротворцы, подумала Деде, но, как ни пыталась, не смогла вспомнить, какая награда была им обещана.
– Что бы ты ни решила, мы всё поймем, – заключила Патрия, оглядываясь на сестер.
Мате кивнула, но Минерва отвернулась и зашагала прочь. Она никогда не умела оставлять все как есть. Садясь в машину, она напомнила Деде:
– В следующее воскресенье в три у Патрии. На случай, если ты передумаешь, – добавила она.
Наблюдая, как удаляется машина, Деде почувствовала странную смесь страха и радости. Преклонив колени на новой грядке, она уняла дрожь в ногах. К тому времени, как она разровняла почву и выложила по периметру камешки, у нее созрел план. Только гораздо позднее она поняла, что забыла заложить в землю семена.
Она уйдет от него.
В сравнении с этим решением подпольная встреча у Патрии была лишь маленьким шажком на фоне большого поворота. Всю неделю она совершенствовала свой план. Выбивая матрасы и дезинфицируя плинтусы от красных муравьев, нарезая лук для mangú[172] мальчикам на завтрак и заставляя их пить чай с limoncillo[173], чтобы защитить от простуды, она вынашивала план. В темной спальне, ощущая на себе всю тяжесть его тела и ожидая, пока все закончится, она наслаждалась своей тайной, у которой был восхитительный вкус свободы.
В следующее воскресенье, пока Хаймито будет на gallera, Деде поедет на собрание. Когда он вернется, обнаружит записку, оставленную на подушке:
«Я чувствую себя погребенной заживо. Мне нужно выбраться. Я не могу больше продолжать притворяться».
Их совместная жизнь потерпела крах. Его щенячья преданность превратилась в угрюмый деспотизм, сменяющийся иногда периодами мрачного раскаяния, которое можно было бы назвать страстью, если бы в нем было меньше голода и больше желания. Верная своей натуре, Деде старалась изо всех сил, стремясь к порядку, стремясь к миру. Она была постоянно озабочена – то рождением сыновей, то семейными неурядицами после ареста папы, то его печальным закатом и смертью, то одной из множества их с Хаймито неудач в делах. Возможно, он чувствовал себя сломленным всеми этими поражениями и ее напоминаниями о том, как она пыталась их предотвратить. Если раньше он всегда уезжал пропустить стаканчик среди людей, то теперь чаще предавался пьянству в уединении.
Для Деде было вполне естественным винить себя. Может быть, она недостаточно любила его. Может быть, он чувствовал, что бо́льшую часть их брака кто-то другой преследовал ее в мыслях.
Лио! Что с ним стало? Деде не раз как бы между делом справлялась у Минервы об их старом друге. Но та ничего не знала. Последнее, что она слышала о Лио, – что ему удалось переправиться в Венесуэлу, где готовилась к вторжению группа беглецов.
Но недавно, не дожидаясь вопроса Деде, Минерва сама призналась ей, что их старый друг жив и здоров.
– Настройся на радио Rumbos[174], это девяносто девятая частота на твоем приемнике.
Минерва прекрасно знала, что Хаймито будет в ярости, если обнаружит, что Деде слушает запрещенную радиостанцию, но все равно искушала ее. Одной дерзкой ночью, когда Хаймито крепко уснул после близости, Деде оставила его и тихонько пробралась в дальний конец сада, в небольшой сарай, где хранила садовые инструменты. Там, в темноте, сидя на мешке с корой для орхидей, она медленно вращала ручку транзистора Хайме Энрике. Вдруг затрещали помехи, и сквозь них она услышала голос очень самоуверенного человека:
– Приговорите меня! Это не имеет значения! История меня оправдает.
Вскоре Деде узнала, что в ночное время речь Фиделя без конца проигрывали по кругу. Ночь за ночью она удалялась в сарай, и дважды ее ожидание было вознаграждено незнакомым, еле слышным голосом человека, которого представляли товарищем Вирхилио. Он произносил свои обычные высокопарные речи, которые никогда не привлекали Деде. Но все равно каждую ночь она неизменно возвращалась в сарай, потому что эти вылазки придавали смысл ее существованию. Они стали тайным протестом ее изголодавшегося сердца, ее собственным подпольем, состоящим из одного человека.
Теперь, планируя бегство, Деде пыталась представить, как удивится Лио, услышав, что Деде присоединилась к своим сестрам. Он будет знать, что она теперь тоже среди отъявленных смельчаков. Его печальные, серьезные глаза, стоявшие перед ее внутренним взором столько лет, сливались теперь с глазами, которые смотрели на нее из зеркала.
