Сунув свои шарики в передний карман джинсов, я крепко зажмурилась и подставила лицо освежающему ветру. Глупее не придумаешь: быть выкинутой посреди поля, в неизвестности, без связи, не имея возможности вернуться домой, и полностью забывать обо всем этом при одном только взгляде на человека.
Когда он говорил, и я просто слушала, мысли мои были далеко, но стоило ему замолчать, как в возникшей паузе тут же появлялось нечто напряженно щемящее, болезненное и недосказанное.
Мы медленно двинулись в сторону, где исчезла машина. Ноги месили хлюпающую слякоть, энтузиазма заметно поубавилось. Будь нас четверо, мы бы не оказались в подобной ситуации.
Пустая, никому не нужная ссора. Неразумный, мальчишеский вызов. Всё так смешалось и перепуталось. Макс любил Вику, Вика –Артёма. Артём, возможно, и был влюблен в Вику, но чувства Макса оказались для него гораздо важнее. Макс же этот благородный жест не оценил. Впрочем, в тот момент он вообще плохо владел собой и теперь тоже наверняка раскаивался. Я почему-то была уверена, что повстречай мы их сейчас, то они бы сразу помирились.
— Веселая поездка вышла, да? — Артём был подавлен, но старался делать вид, что всё в порядке. — Готов спорить, в твоей жизни ещё ничего подобного не было.
— Как будто у тебя такое происходит каждый день?
— Я к траблам привык. Неплохо скрашивает житейское занудство.
— Зачем ты рассказал Вике про игрушки?
Как и в тот раз неловкость отразилась у него на лице, и он не успел её замаскировать.
— Может, к слову пришлось. Я не помню.
Внезапно я заметила в нем нечто новое. Настолько неожиданное и удивительное, что это можно было приравнять к величайшим открытиям в истории человечества: Артём не умел врать. Сам по себе, без какой-либо маски, он откровенно смущался своих слов, прятал взгляд в плывущих облаках и совершенно точно прибавил шагу. Но я не отставала.
— Вы смеялись надо мной?
— Вовсе нет, — он приостановился, шутливо потрепал по голове, затем снял с запястья свою резинку и завязал мне на макушке хвост. — Во всяком случае, не так, как ты думаешь.
Негодование захлестнуло волной.
— В школе надо мной хоть в открытую смеются, а вы за спиной. Это подло. Вы же мои друзья.
— Не выдумывай лишнего, — он взял за руку и потянул за собой. — Твоя хорошая фантазия не всегда идет тебе на пользу.
Поле, казалось, никогда не закончится.
— Ничего унизительного. Ты мне веришь?
— Верю.
Внезапно остановился и, подцепив пальцем мой подбородок, заглянул в глаза.
— Не обижаешься?
Как я могла сказать, что не обижаюсь, когда начала стремительно тонуть? Больше не барахтаясь и не сопротивляясь, просто медленно погружаясь в густую сияющую синеву. Ноги сделались ватными, воздух закончился, сердце стучало, как тогда в клубе. Последнее, что я увидела, это мерное движение облаков над взъерошенной головой Артёма и равнодушный покой неба.
А когда очнулась, всё осталось по-прежнему: и небо, и облака, и склоненная взъерошенная голова, только я лежала на своей куртке и коленках Артёма, а он сидел в одной футболке, прямо на сырой земле и испуганно смотрел на меня.
— Ты больна? — первое, что спросил он, как только я открыла глаза.
— Нет.
— Скажи честно.
— Ничего страшного. Психоэмоциональный всплеск. Я же подросток.
— Но я не падал в обмороки.
— А я падаю. Это гормональное. Но уже всё прошло.
Я попробовала приподняться, но он удержал:
— Полежи ещё, чтобы наверняка. Ты меня очень напугала, — помолчал немного. — Вот поэтому я не хочу собаку. Только волноваться за неё.
— Ты уже говорил.
— Я когда в больнице валялся, в новостях показывали, как жилой городской дом сгорел. Люди просто с утра ушли на работу, а вернулись — ничего нет. Пепелище. А теперь представь, что у кого-то там была собака.
— У моей подруги Бигль сбежал в Новый год. Салютов испугался. Мы три дня по району искали. Не нашли. Очень жалко. Только я всё равно хотела бы собаку. Но мама говорит, что ей меня хватает.
— Я её понимаю. Был бы я твоей мамой, вообще никуда бы не отпускал.
— Она раньше так и делала. До школы водила и обратно.
— А почему перестала?
— Потому что я выросла, и уже стыдно.
— Выросла? — он рассмеялся. — Это ты сама так решила или мама?
— Мы вместе. Она меня выслушала и согласилась. Но всё равно волновалась очень. И сейчас волнуется. Она просто с ума сойдет, если приедет, а меня нет. И я сойду, думая, как она переживает.
— Это хорошо, что переживает. Моя вообще за меня никогда не переживала.
— Почему?
— Откуда я знаю? Просто не до этого было. Она никогда не читала мне книжек. И завтрак никогда не готовила. Только папе, когда они были дома. И на мои выступления почти никогда не ездила, потому что постоянно была на гастролях с отцом.
— Это грустно.
— Зато у Макса мама была замечательная, — он задумчиво посмотрел вверх. — Похоже, дождь будет.
— А что у вас случилось? Как так всё произошло?
— Я тебе лучше потом расскажу.
— Не расскажешь. Про виолончель обещал и не рассказал.
— Зачем тебе это?
— Чтобы избавиться от детских наваждений.
— Каких ещё наваждений?
