А мне плевать на нее, только обидно вот — ребята, задирают, обзывают девственником, а что тут стыдного, не понимаю, ведь мне всего шестнадцать с половиной и у меня все впереди. Правда, не надо, было говорить все, как есть, надо было выдумать что-нибудь как они. Но все равно все это чепуха, я бы и внимания на них, не обращал, тем более, что, когда доходит до дела, и, если я к тому же здорово рассержусь, они—хоть трое, хоть пятеро— трусят. Одному с третьего курса я влепил как-то —до сих пор меня сторонится. Но вот стоит мне увидеть ее, она тут же начинает глазки строить, и тогда что-то будто обрывается во мне и падает в живот, и на сердце горячо и тревожно. А как-то она подошла и говорит, Придешь, говорит, Зорик, к нам на вечеринку, у нас будет вечеринка. Потом помолчала, и чуть тише, чтобы не слышали кто стоял поближе — на переменке было — сообщает никого, говорит, не будет, папы, мамы не будет, они уйдут в гости. Ладно, говорю, стараюсь говорить спокойно, а сам чувствую, как ладони вспотели, и волнуюсь очень, сердце так стучит— даже больно, а кто, говорю, еще будет? Ну тут она высыпала целый ворох имен своих подруг, а из ребят, выходит — никого. Как же так, говорю. Она помялась, а потом оказалось, что одна, наверно, не придет, другая только сегодня заболела, дома сидит, третья уезжает с родителями куда-то, и так постепенно остались только она и две ее близкие подруги, но одна может тоже не прийти, говорит. Ну, ладно, говорю, а как же ребята? Знаешь, говорит, вздохнула, помолчала, потом — какие же эта ребята, рядом с тобой они не смотрятся, ты такой высокий, говорит... Чувствую, что краснею, и начинаю злиться на себя. Ну, что, говорит, придешь? Не знаю. Сержусь ужасно. И что вздумала,.. Вечеринки устраивает, вечеринки на два человека... Насмотрелась разных шикарных киношек. Но уже знал, что пойду — обязательно пойду. Так и получилось. Назавтра — было воскресенье — договорились встретиться на углу ее дома, это недалеко от нас — три остановки на троллейбусе, или можно пешком, минут пятнадцать, условились в семь, а я с четырех места себе не находил, галстук даже нацепил, хотя ненавижу галстук, и платочек такой же, в горошек— в карман. Вертелся перед зеркалом, как девчонка; и все не мог дождаться половины седьмого, чтобы выйти из дому. Наконец, не вытерпел, вышел двадцать минут седьмого, и вместо того, чтобы шагать себе спокойненько, чуть не побежал, то и дело останавливал, постою, гляну на часы, и опять — забываюсь, бегу. Пришел па пятнадцать минут раньше. Покружил вокруг ее дома раз, другой — и все торопливо, будто боюсь опоздать куда-то — если кто увидит, пусть не думает, что девушку жду, пусть думает — спешу по делам. Она пришла тоже чуть раньше, кажется, минуты на три. Привет, говорит, как я рада, что ты пришел. Это тоже, значит, что-то из киношки, светская жизнь, значит. Я что-то пробормотал в ответ, и мы поднялись к ним домой. Там сидела только одна подруга, но мне она показалась гораздо старше Сони, потом так и оказалось — двадцать три года, оказалось, это не ее, а Сониной сестры подруга, старшей сестры, объяснила Соня, но теперь и ее тоже. Они очень дружат. Познакомьтесь. Неля. Очень приятно. Зохраб. Мне тоже очень, очень приятно, много слышала о вас от Сони, как о талантливом художнике... Скульпторе, поправила Соня. Да, да, конечно, извините, я и хотела сказать — скульпторе, поправилась торопливо Неля. Ну, ладно, не смущай его, сказала Соня, садитесь, ребятки, будем пить шампанское. А я и не смущаюсь, сказал я с вызовом назло ей, пусть знает, дура, не смущай его, говорит, ну ладно я ей покажу... Зохраб, будьте добры, это Неля мне, откройте шампанское. Я приготовила пирог, сказала Соня. И, конечно, ты уверена, что он съедобный, говорю. Покраснела, хотела отшутиться, но я смотрел на нее без улыбки, и она осеклась. Вот так вот — один-один. А Неля рассмеялась, когда я сказал про пирог. Соню это заметно обидело. Открывал бутылку и, конечно, пролил себе на брюки. Сидел с мокрой ширинкой, как дурак. Девочки заохали, по этому случаю Соня даже сменила гнев, обе встали, повели меня в ванную и оставили наедине с моими мокрыми брюками. Сними и надень халат, сказала Соня через дверь. Нет, нет, я так посижу, ничего. Наденьте, наденьте, не то мы вас не выпустим, сказала Неля. Мне от ее голоса вдруг сделалось зябко будто бы, мурашки пробежали по животу. Я поглядел на себя в зеркало в ванной комнате — лицо бледное, волосы чуть слиплись от пота. Я надел длинный халат и вышел к ним весь махровый, как какой-нибудь махараджа. Девочки смеялись. Соня даже в ладоши захлопала от удовольствия, и мне вдруг стало весело и раскованно, я почувствовал себя уютно, уверенней. Брюки мои тут же были повешены в ванной на вешалку за манжеты. Наконец, уселись, наши шутки насчет моего внешнего вида постепенно иссякли, пили шампанское, разговаривали, слушали музыку. Все здесь мне очень нравилось, но особенно нравилась Неля, и я исподтишка поглядывал на нее, но она замечала, улыбалась некстати среди разговора, и резко обернувшись, глядела на меня, тогда я тут же отводил глаза. Немного кружилась голова от шампанского, совсем чуть-чуть, мы курили мои сигареты — я достал хорошие сигареты, заранее купил, и теперь мы их курили, ничего, сказала Соня, проветрю комнату, потом стали танцевать, я танцевал в халате, хотя брюки мои наверное, уже высохли, но никто не вспоминал о них и мне не хотелось. Уже стемнело, но свет не зажигали, а Соня принесла из кухни свечку. А когда танцевал с Нелей, она говорит, какие, говорит, у тебя горячие ноги, сквозь халат чувствую. И не красней так, говорит, у мужчин должны быть сильные, горячие ноги. Я видел, как Соня всё время, что мы танцевали, не сводила с нас взгляда, мне показалось, что смотрела она с неприязнью. Почему? Мы с Нелей уже танцевали третий медленный танец подряд, рассказывали друг другу разное смешное, всякие там анекдоты, смеялись, она чуточку прижималась ко мне, кажется, я отодвигался. Потом Соня вышла в кухню и стала там гладить мой брюки. Поцелуй меня, сказала Неля. Я поцеловал ее. Она усмехнулась и поцеловала меня в ответ так, что у меня дух захватило. Ты такой большой, говорит. Я не понял. Ну да, говорит, рост у тебя хороший, и вообще, даже не скажешь, что тебе шестнадцать. Шестнадцать с половиной, поправил я ее. Она улыбнулась и повторила — даже не скажешь, что тебе шестнадцать с половиной, можно дать все двадцать. Вошла Соня и включила верхний свет, вспыхнуло очень ярко. Вот твои брюки, говорит. Мне показалось, что она сердится, а когда я вошел в ванную переодеться, из комнаты явственно слышались их возбужденные голоса. Я вышел в брюках, и тут же Неля говорит, уже поздно, Зорик, а мне так далеко ехать, ты бы не проводил меня? Я? Да, да, провожу, конечно... Я говорил, и случайно обернувшись на Соню, заметил слезы в ее глазах. Я, кажется, начинал понимать, но все равно ничего не мог поделать — ведь она мне абсолютно, ну вот ни капельки не нравится, эта Соня. И приставучая такая! Вот что меня бесит по-настоящему, это когда человек вот такой вот приставучий, вроде нее. Фактически ведь она уговорила меня прийти на эту глупую вечеринку, правда, сейчас я об этом вовсе не жалею, и пришел ведь я больше потому, что она обещала — будут подружки. Меня всегда тянула компания девочек, хотя я старался никогда этого не показывать, держался от них подальше, но сколько себя помню, с самых даже детских лет, я был постоянно и отчаянно влюблен в какую-нибудь знакомую девчонку, до того иной раз сильно влюблялся, что ходил как больной. Но потом конечно, выздоравливал. И вот теперь я был готов заболеть Нелей, хотя совсем недавно только выздоровел — у нас, в старой школе была девчонка, ну, такая, не красавица, конечно, до Нели ей далеко, но миленькая очень девчонка — Наргизик. Я влюбился в нее и почти целый год был влюблен, а всего-то удалось с ней два раза в киношку сходить, и то один раз пошли всем классом, так, что это не считается, а остается всего один раз, и то во время сеанса, только скажу ей что-нибудь, а впереди — такие противные старушенции! — тут же оборачиваются и делают замечания, тише, мол, не разговаривайте, а сами весь фильм, который я почти, что и не видел, можно сказать, — не сводил глаз с Наргиз, весь фильм объясняли друг другу всякие глупости, а через несколько минут становилось ясно — вот этот шпион, а вот этот наш, эта его любит, объясняла одна другой, а через минуту, становилось ясно и без их комментариев — ага! что я говорила! В общем, не дали эти сороки нам, а вернее, мне поговорить с Наргиз. Я держал ее руку, она время от времени отнимала. Я снова брал. Наконец, капризно прошептала — не трогай, у тебя руки потные. Мне помню стало немножко больно и обидно. А потом ее и вовсе никуда не выпускали, родители у нее были очень строгие, оба врача, дочку насчет веселья держали в черном теле. Увидеть ее особенно после того, как я ушел из школы в училище, стало почти невозможно, и любовь моя к Наргизик стала тускнеть, гаснуть, вянуть, тухнуть, блекнуть, чахнуть и прочее, и к тому времени, когда я в халате с разгоревшимся от шампанского и смущения лицом, танцевал с Нелей под пристальным, жгучим взглядом Сони, от былого чувства не оставалось и следа, я был, что называется, вольная птичка, хотя жить так становилось скучновато — мне было необходимо в очередной раз заболеть.