И вот, Неля говорит, чтобы я проводил ее, вернее, просит, а от ее улыбки я чувствую, как холодеет в животе, начинает бешено колотиться сердце, сжимается в груди, горячеют глаза. Соня холодно, неприветливо попрощалась с нами, и мы вышли на улицу, и хоть продолжали машинально говорить о Соне — единственном пока, что более или менее нас связывало — но вовсе о ней не думали. Неля взяла меня под руку, и это было очень приятно, я даже, кажется, покраснел от удовольствия. Вот черт, никогда не думал, что это может быть так приятно. Я чувствовал, как покидают меня жалкие остатки смущения, я становился увереннее, и Неля, как-то незаметно, но твердо и естественно — когда словом, когда жестом, — всячески поощряла во мне эту уверенность. Мы теперь болтали о всякой чепухе, не надоедали друг другу, и даже, когда вдруг оба разом замолчали, и так молчали довольно долго, потому, что разговор попросту иссяк, я почувствовал, что даже молчать с ней мне хорошо, и я при этом не ощущаю неловкости и не ищу чего бы сказать. Говорили о ней, ее делах, обо мне, моих планах, о многом и именно о том, о чем говоришь охотно, потому, что это касается тебя. А когда мы проходили безлюдной какой-то улочкой, на которой и фонарей-то нормальных не было, за нами послышались шаги, я обернулся, и тут же нас обогнали трое ребят — двое примерно одних со мной лет, а третьему на вид лет тринадцать, совсем сопляк, все трое хлюпики, но такие, приблатняющиеся, такие ершистые, с папиросками. Один, кажется, анашу курил — самый старший, я запах почувствовал знакомый, у нас на старой улице часто курили взрослые парни, я помню этот запах распустившихся почек. Ну вот, и ребята эти, естественно не могли мимо спокойно пройти, не могли обогнать нас и не задеть ее. Тем более, что вид у меня был более, чем смирный, совсем домашний был вид, я знаю — в таких ситуациях я начинаю смотреть на себя со стороны. Вот обгоняют нас и самый младший что-то ей сказал нехорошее, я уж не помню, что, но другие его тут же поддержали и еще со своей стороны подкинули неприличных слов, из тех, что говорят уличным женщинам. Все трое с вызовом, нагло смотрели на меня, сплюнули по разу, этак, небрежно, и пошли дальше, уже помедленней, чтобы никто не подумал, что они убегают. Не связывайся, это хулиганы, говорит Неля и тянет меня в другую сторону, давай, говорит, пойдем по этой улице. Нет, говорю, подожди. Я-то знаю, что такие молодцы храбрые до тех пор, пока не дойдет до дела, а в настоящей драке, если она заварится, им, хоть и втроем, вряд ли устоять. А ну-ка, ребята, стойте. Обернулись. Очень уж их удивило, что предполагаемый маменькин сынок что-то такое провякал. Подошли и, по всей видимости, готовились, как обычно у них водится, к толковщине с отборным матом и угрозами. Но не успел еще никто из них заговорить, как я тут же изо всех сил старшего в зубы, он отшатнулся и еле устоял, папироска — в блин во рту, он, кажется, был очень удивлен, что его бьют, вместо того, чтобы выяснить отношения, как он привык; среднего, который почти машинально, подался вперед, я ударил в пах ногой, и тут же полез в карман, потому что тот, старший, хоть и с обалделым видом, но вытащил нож. У меня в кармане пиджака был новенький пластиглассовый кастет — я сам его выточил для непредвиденных случаев, может, именно для таких, когда трое на одного. Неля закричала от страха, увидев у того нож в руке. Не кричи, говорю, и тут сделал резкий выпад — руки у меня длинные, выручают при таких случаях — и кастетом что есть силы приложился тому, с ножом, к носу, услышал, как хрустнула кость, он выронил нож, и с диким криком убежал: второму пришлось ударить только ногой по заднице, чтобы догнал своего товарища, а третий, хоть и самый младший, а бежал впереди всех. Вот так. Но Неля здорово перепугалась и внимательно посмотрела на меня, когда я прятал кастет в карман. На мне не было ни царапины, я же говорю, что знаю таких ребят, они в драке — пустое место. Но Неля здорово перепугалась. А если б он ударил тебя ножом? Побледнела даже. Я-то знаю, не ударил бы, если б даже захотел, не успел бы. Но, кажется я здорово вырос в ее глазах. Потом было уже поздно, я поймал такси и поехал вместе с ней в микрорайон, где она жила.
— Через два дня мама уезжает в Москву на неделю, — сказала Неля в машине. — К родственникам. Я буду жить целую неделю одна. Правда, здорово?
— А папа? —спросил я.
— Папы нет, — сказала Неля. — Он ушел от нас.
Мне стало неловко, и черт меня дёрнул спросить? Но она сказала об этом до того просто и легко, что, я тут же успокоился.
— Хочешь, пойдем завтра в кино?
— Хочу, — говорю. — А в какое?